Е. Холмогоров: В защиту фофудьи (Русский Проект. Май 2007)
Ругательная дразнилка «фофудья» хорошо известна как минимум тем, кто следит за идейными и политическими баталиями в Рунете и знаком с их методами, до которых по степени грязи любой невиртуальной политике еще расти и расти. Сперва эту обзывалку придумали украинские русофобы, чтобы как-нибудь обидеть «москалей» в их стремлении защитить русскую идентичность от украинизации. Затем, что было совершенно неожиданно, ту же дразнилку подхватили лица, считающие себя «русскими националистами». В их устах слово «фофудья» стало означать нечто иное — любую попытку маркировать несходство русских с «цивилизованными белыми народами», любые признаки наличия у русских собственной этничности и традиционных культурных форм.
Неожиданно выяснилось, что все, что в России может претендовать на народность, будь то традиционный православный обряд, традиционная одежда, народная музыка, самобытная архитектура, уникальные хозяйственные технологии и комплексы, своеобразный исторический опыт — все это «фофудья», предназначенная для «бабалаечников». А когда возникал вопрос об альтернативе, то ревнители «русскости» огорошивали неожиданным парадоксом — русские не должны отличаться от остальных ничем, кроме того, что они русские и ненависти к неруси.
Даже державная мощь и та начала характеризоваться как «фофудья» и побрякушка, поскольку настоящие русские должны жить в небольших этнически чистых анклавах и на имперские проекты не перенапрягаться (страх перенапрячься вообще превратился у борцов с фофудьей в настоящую манию преследования). Очевидно, что совсем уж ничем не отличаться от других народов невозможно – даже блистательные швейцарцы, молниеносные эстонцы или романтичные австрийцы – и те чем-то отличаются от соседей. Посему, в виду запрета на «фофудью», отличаться предлагалось с помощью измышления неких новых священных символов. Ну там крокодила вместо медведя или двуглавого орла, ушкуйников вместо богатырей и космонавтов и прочее в том же креативном стиле.
Спор о том, кому и для чего нужны были у нас такие «националисты» теперь, по счастью, закрыт. После того, как большая их часть слилась в страстном поцелуе взасос с сапогом эстонского полицая, — особых разночтений в ответах не наблюдается. Но вот чем этой публике и ее хозяевам так не приглянулась «фофудья»? С этим стоит разобраться. Стандартный ответ самих борцов с «фофудьей» звучал просто — увлечение всевозможной матрешечной самобытностью отвлекает русских от решения своих основополагающих задач: укрепления своей национальной мощи, установления этнического доминирования в России, искоренения разных форм контроля «неруси» над нашей политикой, экономикой, администрацией и культурой.
Однако в процессе обсуждения этих самых «национальных задач», высветился их один конечный знаменатель — «незачем». России незачем укреплять свои вооруженные силы, отстаивать самостоятельность своей внешней политики и т.д., поскольку все равно это только в плюс «нерусскому государству». Государству незачем проводить более жесткую национальную политику, укрупнять регионы, требовать от меньшинств уважения к русской культуре, поскольку укрепление России увеличивает ее многонациональность, а мононациональность может дать только раскол. России незачем развивать ни сырьевую, ни несырьевую экономику, строить дороги, порты и каналы, разрабатывать какие-то новейшие технологии, поскольку выгодополучателями при этом тоже будут некие «нерусские силы».
Чувствуете общий знаменатель? Этот знаменатель — запрет на развитие. То, что после альянса некоторых националистов и оранжевых в 2006 году почему-то начало называться у нас «русским национализмом» оказывается на поверку не больше, чем еще одной палкой в колеса развития России и русских.
Технологии запрета на развитие разрабатываются на современном Западе достаточно основательно и фундаментально. Причины этого вполне понятны — развитие западного мира в его классическом капиталистическом формате завершилось. Завершилось вместе с концом индустриальной эры и началом научно-технической революции 1970-80-х. Затухли составляющие основу западных индустриальных процессов «циклы Кондратьева», резко начали сокращаться доходы основных выгодополучателей индустриальной эры – квалифицированных рабочих, специалистов и менеджеров.
Так называемая глобализация привела к тому, что вместо использования в качестве своего главного ресурса времени (на чем, собственно, и были основаны механизмы капиталистической прибыли), Запад начал пожирать пространство, сокращая производственные издержки за счет переноса производств и капиталов туда, где минимальны пока еще социальные обязательства. Это глобализационное бегство капиталов — уже агония капитализма, упершегося в свой собственный экосоциальный барьер, то есть неустранимые природные, ресурсные и организационные ограничения, препятствующие дальнейшему экономическому росту и росту благосостояния.
Скачок Запада был впечатляющим, — всего за два столетия стремительно увеличились население мира, скорость сообщений, объемы доступной информации, количество произведенных материальных благ, продолжительность и уровень жизни. Правда, произошло это, в значительной степени, за счет разрушения традиционных этноэкономических систем, их вовлечения в мировой рынок, в сверхэксплуатацию, а иногда и просто разорение до голодной смерти. «Средне-арифметическое» человечество от этого скачка скорее выиграло, чем проиграло, но главным выгодополучателем был, конечно, Запад.
И вот развиваться дальше Запад не может, это было признано еще в стратегических докладах всевозможных комиссий в 1970-х. Все что могут сделать Европа, Америка и аффилированные к ним регионы мира, — это препятствовать развитию других, не дозволять выравнивания среднего уровня жизни в мире и тем самым препятствовать «тепловой смерти капитализма», каковая наступит, если работники во всех странах мира будут требовать примерно одинаковой зарплаты, изобретатели – одинакового вознаграждения, а государства накладывать на фирмы одинаковые соцобязательства.
Инструментарий технологий запрета на развитие разработан довольно основательный. Тут и прямой запрет по экологическим основаниям (в рамках знаменитого «Киотского протокола»). Тут и политический экспорт демократии и либерализма, исключающий для попавших под раздачу стран использование целого спектра методов национального самоусиления. Тут и постмодернистская проповедь уникальности каждой культуры и «довольствования малым» как благородного образа жизни. «Буддист привык довольствоваться горсткой риса — и это прекрасно!» — восклицают специалисты по такого рода технологиям.
И вот тут парадокс — по логике вещей борцы с «фофудьей» как раз и выступают против выстраивания для русских такого вот постмодернистского гетто, которое вынуждало бы нас к скромности, и они как раз борются с запретом на развитие? Однако это не так. Как и в других областях, их «незачем» направлено на закрытие перспектив экономического, социального, культурного и политического подъема России и русских.
Основным конкурентом и основной угрозой глобальной постиндустриальной экономике, основанной на «новом кочевничестве» денег и фактическом ограблении стран и народов по всему миру, становится сеть этноэкономик нового типа, становящихся за пределами Запада. Эти новые этноэкономики, в отличие от традиционных экономик, основанных на аграрном производстве, не тяготеют к модели примитивного гомеостаза («Не голодаем и слава Богу!»). Но, в то же время, в отличие от индустриальной и постиндустриальной экономики капитализма ориентированы не на максимизацию прибыли. Основной ориентир этих новых этноэкономик: качество жизни и его совершенствование.
Что это значит? Это значит, что эти экономики ориентированы на создание таких инфраструктуры, системы производств, линейки потребительских товаров, сетей экономических и околоэкономических отношений, которые в наибольшей степени соответствуют представлениям о мире народов, выстроивших эту этноэкономическую систему, адаптированы под наиболее удобные для них алгоритмы действия, ориентированы на наиболее психологически приемлемые для них группы товаров. Ресурсом развития в этих этноэкономиках является уже не разрушение традиции, для формирования наиболее оптимальных (в капиталистической логике) схем производства, а напротив, выстраивание оптимальных схем воспроизводства традиции и ее развития.
Для классического индустриального капитализма характерно было стремление к стандартизации, к уменьшению культурного разнообразия мира, поскольку удобней построить один завод, который будет штамповать миллиарды «Барби», чем строить десять заводов, которые будут штамповать по своей особой кукле для каждого цивилизационного ареала. То, что в итоге в глобальное производство эпохи постмодерна внесено было некоторое разнообразие — это уступка западной системы, в попытке сохранить стратегическое преимущество. Однако тяготение постиндустриальной культуры к учету разнообразия мира носит довольно поверхностный характер, не случайно, поверх старой сетки этнического многообразия, постмодерн стремится набросить новую, свою сетку многообразия группового, связанного со всевозможными меньшинствами, с формированием новых групп «пролетариев у которых нет отечества».
Становление новых этноэкономик эту постмодерную парадигму подрывает в принципе. Инвестиции в рамках новой этноэкономической модели, преследуют прежде всего цель поддержания существования определенного субъекта развития — этноэкономической системы, поскольку только в рамках этой системы возможно производство и потребление целого ряда наиболее передовых и наиболее значимых для новой постиндустриальной эпохи товаров — информационных систем и продуктов, развлекательных продуктов, товаров связанных с культурой и т.д. При этом экономическая элита этноэкономик заинтересована в как можно большем повышении качества уровня жизни участников этноэкономической системы, поскольку это повышение качества является самой надежной гарантией против экспансии глобальных финансовых кочевников, против разоряющего этноэкономическую элиту переноса производств.
Далее, в рамках этноэкономической системы, опять же в качестве предохранительного клапана на пути вторжения глобальных кочевников, наиболее выгодным является производство уникальных и этнически своеобразных товаров, для которых трудно наладить конкурирующее производство в глобальных экономических центрах. Опять же, возвратимся к нашему примитивному примеру, расширение производства матрешек не просто теснит на рынке иностранных конкурентов, завозящих барби (как потеснило бы их производство «доморощенных» барби), оно фактически уничтожает их как конкурентов.
Для этноэкономик, производящих своеобразное качество жизни, традиция, ее углубление и развитие во всевозможных формах, является главным ресурсом роста. А система традиционных национальных предпочтений в быте, в стиле, в культуре, является той колеей, в которой происходит образование новых брендов. Прежде всего это касается, конечно, потребительских товаров — той самой «фофудьи», которую столь пламенно ненавидят сторонники запрета русским на развитие.
Национальный стиль в одежде, в строительстве, в стиле предметов потребления, в культурных и информационных продуктах, в формирующих рыночную конъюнктуру особенностях образа жизни (таких как ставший уже конъюнктурным фактором Великий Пост у русских) — все это огромный ресурс роста для нашей экономики. А за ним последуют и более тонкие вещи, касающиеся глубинных пластов русской национальной жизни — стремление жить небольшими поселками (а значит вторичная аграризация, частичное — на лето, или полное переселение русских в небольшие деревни и пересмотр результатов кампании по ликвидации неперспективных деревень), восприятие передвижения по рекам, как наиболее практичного и приятного и так далее. Все это в свою очередь потребует масштабных инвестиций и инноваций. Становиться самими собой вообще может превратиться для русских в весьма перспективное и выгодное предприятие.
Что остается за пределами этих новых этноэкономик, которые уже совсем скоро вступят в бой за первенство с глобальной экономикой Запада и попытаются защитить свои геоэеономические пространство от мечущегося по миру как загнанный зверь капитализма? Прежде всего, сфера, связанная с военной безопасностью. Мировая история только потому и стала мировой историей, не распадаясь на ряд несвязанных между собой этнических и цивилизационных пространств, что каждое из этих пространств представляет собой вооруженную угрозу другому. Это и вынуждает разные народы заимствовать друг у друга вооружения и элементы военной организации, что приводит и к сближению экономических и социальных систем.
Так, капитализм не был бы возможен без монополии европейцев на корабль, вооруженный пушками, а трансформация капитализма и его кризис совпали со становлением ядерного мира, мира гарантированного уничтожения. Заметно, что и в этом вопросе политика Запада последних лет, это политика истерического сдерживания расползания ядерных технологий, поскольку появление ядерного оружия и надежных средств доставки у всех значительных стран мира приведет к его «деглобализации», к выходу на новый уровень суверенитета размытых в постиндустриальную эру национальных государств.
Поэтому ресурсы этноэкономик и в этом вопросе направлены на закрепление большего своеобразия своих систем. И не только по существу, но и по форме. Военное искусство и технологии глобализируются тогда, когда новые вооружения находятся на начальном этапе своего освоения. Все делают примерно одно и то же оружие и воюют им примерно одинаково. Напротив, по мере освоения вооружений, выявляется все более национально-специфического в их характере. Если армии Людовика XIV, Евгения Савойского и герцога Мальборо были почти близнецами, то между французской, британской, прусской, австрийской и русской армиями времен Наполеона, тем более Мольтке, тем более Первой Мировой войны лежала идеологическая и организационная пропасть. И в такой глобальной (в общем-то самой глобальной) области, как область вооружений, становление этноэкономик будет работать на разнообразие, при сходстве до какого-то момента базовых принципов (опора на ядерное оружие, воздушные ударные силы, невидимость, информационную и электронную борьбу). И здесь, если не «фофудья», то меч и кольчуга предков окажутся нам надежными учителями.
Итак, что такое нападки на «фофудью», то есть на углубление культурного своеобразия русских, развития специфических для нас форм социальной организации, мышления, ведения хозяйства, стиля жизни, на выработку тех элементов своеобразия, которые еще не вполне проработаны? Это одна из специфических для западного диктата форм запрета на развитие. И не важно, кто этот запрет пытается нам навязать — оранжевые либералы, облизывающие сапоги американских фондовых кураторов, или же оранжевые «националисты», облизывающие сапоги эстонских полицаев. И в том и в другом случае, видная определенная группа интересов, — элита «глобальных кочевников», те, кто больше всего опасается выпадения России из ареала их финансового кочевания, устойчивого перехода русских, к реализации собственной этноэкономической модели. И при таком раскладе, из глупейшей кричалки «фофудья» становится, пожалуй, одним из символов русского будущего.
RSS Каналы
Ругательная дразнилка «фофудья» хорошо известна как минимум тем, кто следит за идейными и политическими баталиями в Рунете и знаком с их методами, до которых по степени грязи любой невиртуальной политике еще расти и расти. Сперва эту обзывалку придумали украинские русофобы, чтобы как-нибудь обидеть «москалей» в их стремлении защитить русскую идентичность от украинизации. Затем, что было совершенно неожиданно, ту же дразнилку подхватили лица, считающие себя «русскими националистами». В их устах слово «фофудья» стало означать нечто иное — любую попытку маркировать несходство русских с «цивилизованными белыми народами», любые признаки наличия у русских собственной этничности и традиционных культурных форм.
