Виктор Пелевин не зря столь долгое время числился записным "властителем дум" и полновластным хозяином русской литературы начала 90-х. Именно ему удалось придумать несколько схем, которые - при всей своей фантасмагоричности - оказались замечательно работающими в живой политической среде. Одна из таких схем описана в "Чапаеве и Пустоте", романе о метафизических исканиях знаменитого красного командарма. Пустота, с которой соседствует Василий Иваныч, словно род недуга, наследственная болезнь среды, отторгающей в маргиналию всякое интеллектуальное действие, способное реализоваться в реальной политической институции.
Советская матрица, по Пелевину, оставила в качестве работающих два полярных типа политики, и любая попытка создать нечто совершенно иное немедленно карается исключением из размеченной флажками реальности. Первый тип политического действия до сих пор повсеместно реализуется "крепкими хозяйственниками", "эффективными менеджерами" и самого разного рода "братками": для всех них любая попытка выстраивания собственной идеологии - пустая трата времени, ненужная "лирика". Какая философия, полагают они, когда тут вагон мазута можно продать? Поди поспорь... Второй тип - столь же распространенный - воплощается в жизнь дорвавшимися в 90-е до СМИ кухонными интеллигентами, способными лишь на постоянное воспроизведение одних и тех же, еще советских, клише.
За обоими типами политики с точки зрения "загада", послания настоящему ли, будущему, - ничего, одна звенящая пустота, бесконечный сон Котовского. Но именно эта пустота и по сей день считается "реальной политикой", "государственным управлением" и "мыслями о будущем величии России", именно она оставляет игольное ушко в качестве пространства для иного действия. Пожалуй, единственным, кто заявляет, что, кроме крепкого "хозяйствования" и интеллигентских скорбей, существует совершенно иная политическая логика, является замглавы президентской администрации Владислав Сурков. Заявлять-то он заявляет, но вот что интересно: ответом ему - гнетущая тишина, перемежающаяся редкими аплодисментами: "как бы" не удобно не согласиться, но и сказать нечего. На круглом столе "Суверенное государство в условиях глобализации: демократия и национальная идентичность" Сурков попросил и сторонников, и противников об одном - не молчать: "Если мы в России не создадим свой дискурс, свою публичную философию, свою приемлемую для большинства граждан национальную идеологию, то с нами просто не будут говорить и считаться. Зачем говорить с немым?". В ответ - тишина.
Во всей этой очень грустной истории показательными выглядят два почти пелевинских эпизода. Первый - с первым вице-премьером Дмитрием Медведевым, второй - с партией СПС. Медведев, давший журналу "Эксперт" интервью, вскользь коснулся и суверенной демократии, усомнившись в самой возможности сосуществования в одной упряжке коня и лани. Лояльные власти "эксперты" до буквы разложили несколько злосчастных абзацев медведевского интервью, силясь отыскать сокрытое в буквах согласие первого вице-премьера с Владиславом Сурковым. "Эксперты" противоположного фланга отыскали в словах Медведева полсотни намеков на глубокий разлад между "идеологическими противниками". "Свои" пропели осанну, "чужие" снова прокляли. И точка.
История же с СПС такова: партия, когда-то не без оснований считавшаяся прибежищем деятельных интеллектуалов, опубликовала свою программу, которая, как оказалось, будет реализована в 1917 году, ровно к известной всем памятной дате. Фантастический роман-утопия "либеральная Россия 17 года" мало похож на идеологию: на тексты Стругацких он походит куда больше.
Инертность политический среды работает не столько против идеологической концепции, предлагаемой Сурковым, сколько против идеологии как принципа реального политического устройства государства. "Крепким хозяйственникам" привычней работать с нефтью, металлом и лесом, вечным интеллигентам - с собственными представлениями о "свободе", "тирании", "правде" и "лжи". Идеология сквозь этот двойной кордон пустоты вынуждена, словно Чапаев, пробиваться с боем.
RSS Каналы
