RSS Каналы
ЛЕТОПИСИ
ЛИЦА
ОТ РЕДАКЦИИ
АВТОРЫ
ТЕМЫ
ПОИСК
О ПРОЕКТЕ
КОНТАКТЫ
Новые Хроники
18
декабря
 
 
 
Лица
 
Дата 07.05.2009 09:29 Вставить в блог Версия для печати

Дмитий Володихин: Иванов вернул кирпич

Тема: НУЛЕВЫЕ
Ко второй половине 90-х старый добрый «роман-кирпич» исчез.

Нет, не перестали люди тужиться, создавая нечто, теоретически способное претендовать на роль «новой классики», «культового романа» и т.п. «тяжелой артиллерии» в «основном потоке» нашей литературы. Лавры ЛНТ и ФМД продолжали будоражить писательское воображение. Они и до сих пор будоражат…


Вот только читателя на такие романы не находилось.

Читатель послал такие романы подальше.

Читатель послал подальше натужное самовыражовывание.

Читатель послал подальше неудобьчитаемые постмодернистские
эксперименты.

Читатель плюнул на предложение «большого писателя» покушать кал.
Читатель изблевал похвалы тупой бабе, которая лезет то под труп, то под беса, от одного лишь избытка витальной силы.


Читатель не принял многочисленных советов превратиться в психа, запойного алкаша, бомжа, уголовника или сектанта, которыми его пичкали со всех сторон. А согласитесь, до чего романтично: стать бомжем, понять смысл жизнь и отыскать, куда течет время, используя для этого голодный желудок, немытое тело и просветленный разум.

Да? Правда?

Э, кто там хихикает?! А ну-ка тихо!

Резюме: читателю стало чхать на «роман-кирпич». Нет – и ладно. И похоронили. И кремировали тож, ибо с рытьем могилы возни не оберешься…


Тут появился Алексей Иванов и практически в одиночку доказал всем: нет, ребята, «роман-кирпич» жив, читайте меня, я и есть новая классика, если кто не понял.

Кто был таков Алексей Иванов до появления романов «Седце Пармы» (2000) и «Золото бунта» (2005)? Никто. Второстепенный фантаст, третьестепенный реалист. Бухнула «Парма», и десятки критиков принялись ругать, хвалить, объяснять, объявлять роман «золотовалютными резервами» русской литературы, «фэнтезятиной самого утлого вида», «величайшим экспериментом с литературным русским языком» и т.п. Много понаписано, критики во мнениях не сходились, но понимали как один (ну, почти как один…): БОЛЬШОЕ. А народ валил к прилавкам и загружал кассиров работой.


Что ж Иванов предложил такого, никем помимо него не предложенного? Особый язык? Ну да. Салат из разных культур? И это. Пермскую старину? Не без того.

Всё так.

Но если дать еще дюжину подобного рода ответов списком, то главное всё равно в этом реестре не вылезет, главное будет растворено в неглавном.


Рискну сказать: главное было одно, одно-единственное, а прочие составляющие успеха к этому главному сами собой приторочились – как естественные дополнения.

Итак, теперь серьезно.


Алексей Иванов — очень уязвимый писатель, поскольку вводит в современную русскую литературу новую онтологию. Он отчасти рискует. Роман “Сердце Пармы” был сложным, мультикультурным, “неоднозначным”, роскошным, как именинный пирог со свечками, цукатами, кремовыми розами, коньячной пропиткой, шоколадной крошкой и пластинами желе. И — во всей его роскоши — ризомным. “Золото бунта” — прямее, жестче, нет в нем ризомы, а есть почва, хотя и чрезвычайно отличная от почвы тех же “деревенщиков”.

И современный читатель-интеллектуал, “качественный читатель”, любой род внеризомного дискурса, любую попытку отвердить реальность может отторгнуть. Но рискует пермский писатель оправданно: внесение в современную литературу новой почвы, но не фотографического реализма с социальной отметинкой, и скорее… магического реализма или даже мистического — в духе латиноамериканцев, — да еще на подкладке из “густого”, “насыщенного” текста, “бронированного” так, что от него любые упреки в недостатке художества отскакивают, как пелтасты от фаланги гоплитов, — это серьезный эксперимент. Это запомнится. Прав Дмитрий Быков, указавший, что у “Золота бунта” нет ничего общего с реализмом традиционным. Роман строится на реализме религиозного сознания, с некоторой натяжкой — на христианском реализме, где бес материальнее кирпича или гвоздя. В чем состоит онтология Алексея Иванова? Он рассматривает бытие как подобие бутерброда: хлеб очевидной, ухослушной и пальцетрогательной реальности, которая “…копируется, фотографируется…”, а поверх ячменной (или пшеничной?) тверди размазана почти невесомая, маслянисто-солнечная плоть потустороннего мира, осененного крестом да клеймленого шаманским петроглифом. Одно без другого не существует, зато их единство существует совершенно точно, безо всякой постмодернистской приставки “как бы”.

Алексей Иванов не прячет мистику, а концентрирует ее: да, это исторические романы; да, сверхъестественное входило в плоть действительности, как яйца в тесто для блинов, естественно и неразделимо; да, таков был дух Пермской земли и берегов Чусовой, убери колдовство и знания аборигенов о темно стороне реальности, и выйдет ложь. За это низкий поклон ему: и впрямь, убрал бы он мистический элемент из повествования, и вышла бы ложь. Осмелился не убрать.

Если всмотреться повнимательнее в религиозную основу реалистического письма Алексея Иванова, нетрудно заметить, что отношения с христианским реализмом у пермского писателя сложные. Говорить о его элементах можно лишь в отношении двух его романов — «Сердце Пармы» и «Золото бунта». Оба романа совершенно лишены каких-либо чудес христианского происхождения. Бог как будто не вмешивается в судьбы людей ничем, помимо своей правды и ослепительного неба над их головами. Разве только в «Золоте бунта» главный герой становится свидетелем старообрядческой отчитки и страшного выхода нечистого духа из жертвы... А вот языческих и сектантских «чудес», связанных с поклонением древним духам Пермской земли, которых местные считают богами, — этого добра в романах Алексея Иванова хоть отбавляй. Но победа в конечном итоге остается за «слабым», но стойким христианством. Тот, кто становится честным его носителем, в трудах и опасностях перебарывает любое шаманство, любое язычество...

В «Сердце Пармы» православная Церковь представлена в двух портретах: Пермского епископа Филофея и настоятеля Иоанно-Богословского монастыря Дионисия. Один — умный хозяин, ловкий в делах мирских, приземленный человек, но и в деле своем необыкновенно упорный (такие впоследствии обретут имя иосифлян). Филофей подан Алексеем Ивановым несколько карикатурно, будто герой современной журналистской статьи — пресловутый «поп на мерсе». А ведь за иосифлянства стоит правда церковной независимости, самостоятельности... Дионисий всей душой отдан вере, суров и благочестив, бережет христианство от любого посягательства мошны. В нем видно нечто, сближающее его с будущими «нестяжателями». Князь великопермской Михаил тянется к правде Дионисия. Именно Михаил добивается начала истинной христианизации местных жителей. Он уговаривает подвластных князьцов-полуязычников с жаром, искренностью и твердостью. Михаил просит их креститься. Те знают старые порядки: ну, покрестились, ну, повесили знак нового бога на шею, да с ним и пошли на капище, разве трудно? Хотя бы из почтения к властям... Князь отвечает: «Креститься трудно. Нужно креститься по-настоящему. нужно оставить родительских богов. Это обидно, и горько, и страшно, — но так нужно. Нужно поверить в Христа, понять его и жить по его законам. Нужно блюсти их, даже если видишь рядом обман и неправду. Даже если другим ложь будет выгодна, а тебе твоя вера убыточна. Даже если над тобой будут смеяться или начнут тебя презирать. Это очень трудно, князья. Далеко не все русские могут это. Но вы должны суметь, потому что будете первыми». Михаилу умирающий Дионисий дает свое благословение, и это, может быть, самые трогательные, самые правдивые строки в романе.

Алексей Иванов еще в старом своем романе «Географ глобус пропил» очень осторожно ввел в повествование элемент христианства, заговорив о «совершенной любви», которая «изгоняет страх». Его религиозные воззрения — во всяком случае то, как они прозвучали в романах «Сердце Пармы», «Золото бунта» и уже упомянутом, — далеки от православной ортодоксии. Очень похоже, что они представляют собой некий компромисс между буквой и духом Священного Писания, христианской догматикой и этическим кодексом интеллигенции в несколько разбавленном, лишенном просветительского пафоса виде.

Думается, одна сцена в романе «Географ глобус пропил» может рассматриваться в качестве монограммы отношения Алексея Иванова к христианству. Она вы глядит как символ, осторожно вживленный в текстовую ткань. «Экспедиция» из нескольких школьников во главе с преподавателем попадает, забравшись в глушь, находит там заброшенную церковь: «Перед нами — величественный сумрак. В окна клубятся белые облака. Пол усыпан отвалившейся штукатуркой, битым кирпичом, обломками досок, дранкой. Стены понизу обшарпаны и исцарапаны, исписаны матюками, но сверху еще сохранились остатки росписей. Из грязно-синих разводов поднимаются фигуры в длинных одеждах, с книгами и крестами в руках. Сквозь паутину и пыль со стен глядят неожиданно живые, пронзительные, всепонимающие глаза. В дыму от нашего костра лица святых словно оживают, меняют выражение. Взгляды их передвигаются с предмета на предмет, словно они чего-то ищут...»

Холодно. На улице идет снег. Глава «Экспедиции» разжигает костер прямо на полу храма, чтобы все могли поесть и согреться. Далее происходит показательный диалог:
«—Как-то неудобно в церкви костер жечь, — вдруг говорит Маша, закутавшаяся в спальники и сидящая поодаль.
— Как французы в восемьсот двенадцатом году, — добавляет Овечкин...
Я молчу (Повествование ведется о первого лица главного героя — Д.В.). По-моему, господь за этот костер не в обиде. В своей душе я не чувствую какого-то несоответствия истине.
— Вот если отремонтировать тут всё, подновить... — хозяйственно вздыхает Борман.
— Наверное, не стоит, — говорю я. — По-моему, так богу понятней».

Это можно прочитать следующим образом: нынешний учитель, разжигая огонь на пепле древней веры, помнит о ее опыте и относится к ней, как к истине, но сам он — человек другого времени, другой почвы, а потому другим словом эту истину сообщает.

Иногда автору этих строк приходилось испытывать чувство большой потери: как жаль, что столь крупная фигура нашей литературы, как Алексей Иванов, исповедует очень расплывчатый вариант Христовой веры! Ну да что Господь послал, тому и радоваться надо. При всех оговорках Иванов — христианский писатель и добрый человек.
Его романы «Сердце Пармы» и «Золото бунта» принадлежат полю мистической литературы. Мистика в обеих книгах появляется почти исключительно из языческих источников: обряды вогулов и остяков, обращение к таежным божкам-демонам, губительное воздействие нечистой силы на русских пришельцев... Как уже говорилось, христианство в описании Иванова мистической стороны вроде бы лишено: лишь раз старообрядцы занимаются изгнанием беса, а прочее — повседневная жизнь епископов, священников и их прихожан, жизнь как жизнь, просто требует она большой стойкости и веры, а чудес-то особенно и не видать... Но в обоих романах присутствует мотив постепенного богопознания — мистический, хотя и лишенный чудесного. Он состоит в медленном и неотвратимом движении персонажей к пониманию очень важного принципа: спасение открыто, пока человек не изъял из своей души идеал христианской любви, пока не предал его вчистую, а если даже и отошел, то все еще способен вернуться.

Поэтому христианство в романах Иванова, терпя в частных столкновениях поражения, в общем смысле торжествует и возвышается над жизненной суетой таежных окраин. Очень важен мотив осознания христианами собственного несовершенства. Так, священник Флегонт в романе «Золото бунта», умирая, сокрушается о собственной душевной немощи: «Не так верим!» И тут же, немеющими губами выводит гимн душе: «Думаете, душа как тело... только бестелесное тело... Ей всего, как телу, надо... С ней все, как с телом, можно... Нет... Душа... она не дым, не ветер, не свет... Душе нет сравнения...»

А вот в последнем романе Иванова, «Блуда и МУДО», главный герой подчеркивает свое безбожие, да и повседневная жизнь персонажей, по сути, лишена христианского наполнения. Можно рассуждать о некоторых принципах христианской этики, заложенных (насколько сознательно) в качестве подтекста... но эта рыбка до того маленькая и верткая, что даже поймав ее, вряд ли сможешь убедить себя, что выловил именно то, к чему готовил снасть...

Но мистика никуда не пропадает, она просто обретает чисто инструментальную функцию: вводя ее, автор создает для себя дополнительные возможности для разговора «о странностях любви». Главный герой — художник Моржов (он же малюсенький сотрудник МУДО — муниципального учреждения дополнительного образования, то бишь, Дома пионеров) обретает чудесную способность видеть мерцоидов, испускаемых женщинами. Эти самые мерцоиды представляют собой то ли световые, то ли эфирные полупрозрачные тела, по сути же, отражение глубинных устремлений их душ.
Весь христианский реализм на «Золоте бунта» кончился. Во всяком случае, пока.

«Сердце Пармы» и «Золото бунта» оказались солидным приобретением для современного отечественного мейнстрима. На протяжении десятилетия, если не больше, в критике преобладала уверенность в исчезновении ниш для новых писателей-онтологов в литературе. Появление романов “Сердце Пармы” и “Золото бунта” поставили этот тезис под сомнение.
А это дорогого стоит.


Обсуждение (высказываний: 6)   

Статьи на тему:
Корпоративы
Сталин. Возвращение Генералиссимуса
Офисный планктон: способы употребления
Национализм
Гарри Поттер
Петросян

Историческая память: Newland.ru:
Презентация научного издания Фонда – «Журнала российских и восточноевропейских исторических исследований»
«Советские депортации из Прибалтики не носили этнический характер» - интервью директора Фонда "Историческая память" А.Дюкова
Издательство "РОССПЭН" выпускает в свет монографию германского историка Фрица Фишера "Рывок к мировому господству. Политика военных целей кайзеровской Германии в 1914-1918 гг.".
Международный научный семинар «Сожженные деревни: изучение нацистских карательных операций в России и Беларуси»еждународный научный семинар «Сожженные деревни: изучение нацистских карательных операций в России и Беларуси»
Первый том полнотекстовой научной публикацией дневников «музы блокадного Ленинграда», поэтессы О.Ф. Берггольц.
Международная научная конференция «Мировые войны XX века в исторической памяти России и Беларуси»
 






 


Опрос

Когда Россия выйдет из кризиса?
До конца 2015-го
В первой половине 2016-го
Во второй половине 2016-го
В 2017-м или позднее

Лучшие материалы
Наталья Андросенко:
Что они хотят, то они и построят
Егор Холмогоров:
«Мельница». Введение в миф
Ссылки
МаркетГид
Rambler's Top100
 
 
Copyright © 2006—2018 «Новые Хроники»