07.02.2007 00:00 Вставить в блог Версия для печати

Либерал-консерватор. 1. Патриотизм

Тема: ИДЕОЛОГИЯ
От редакции:

Споры в России всегда были всенародно любимым занятием, а уж споры интеллектуальные – тем паче. В последнее время, между тем, мы наблюдаем истончение культурного пространства, а также предметов и механизмов рефлексии. Вместо того, чтобы выписывать длинные обвинительные счета всем, кто по нашему мнению, в подобном упадке духа виноват, мы предлагаем возобновить давнюю практику открытой переписки, в которой сходятся две противоположные точки зрения. Пусть это будут условный Либерал и не менее условный Консерватор – назовем их так, наследуя традицию письменных полемик XIX и XX веков. Первая часть беседы посвящена, разумеется, патриотизму, извечному камню преткновения умных русских людей.

Либерал:

Весьма распространенная точка зрения, согласно которой есть в России как бы три отдельные силы: условные "белые", условные "красные" и народ, который они грабят, насилуют, вешают и т.д. Вместо "белых и красных" могут быть "демократы и коммунисты", "либералы и консерваторы" и т.д. «Варяги» и «хазары» Быкова, например.

Я с этим могу согласиться только отчасти. Ведь в 30-е гг. 50 миллионов доносов (или сколько там их было...) написали не Берия с Вышинским и даже не Сталин. Кстати, и Берия, и Вышинский, и Сталин, и Ленин, и Троцкий, и Брежнев, и Ельцин - из того же народа. Да и Петр I с Иваном Грозным к нему же принадлежали. Так что ставить народ в исключительно страдательную (и грамматически, и семантически) позицию - это верно только до определенной степени.

Приступая к рассуждениям о России и русскости, немного (если можно так выразиться) апофатической саморефлексии. Прежде всего, я не западник. Я не считаю западную культуру наиболее совершенной и единственно современной. Больше того, я не считаю, что люди одной культуры в принципе могут «научиться» у людей другой культуры чему-то такому, что обеспечило той, другой культуре процветание. Перенять какие-то внешние атрибуты – сколько угодно, но тут все, по-моему, почти как у Маркса: есть базис и надстройка, и вот базис-то не позаимствуешь. Далее, я не славянофил. Слова «zagadochny russki dusha» я пишу исключительно латинскими буквами и метафизичность и мистичность (есть ли такое слово?) понятия «русский» не приемлю. Более или менее прилично владея двумя иностранными языками, я знаю, что в каждом из них есть аналог русского понятия «особый путь»: у англичан это «islandism», у немцев – «Sondersweg». Мне кажется, что русские и немцы гораздо больше похожи между собой, чем англичане и немцы. Но англичане и немцы для нас объединены под словом «Запад», и бытует представление о том, что у англичан и немцев есть какой-то «общий путь», а у нас какой-то другой, «особый». Регулярно приходится встречаться с сентенциями типа: «В развитии капитализма (или чего угодно другого) Россия шла своим путем, во многом отличном от западного». Надобно заметить, что путь тех же немцев к капитализму отличался от пути к нему же тех же англичан едва ли не сильнее, чем от пути русских. Далее, я не цивилизационист. По крайней мере, точно не цивилизационист в хантингтоновском смысле.

Когда я дочитал «Столкновение цивилизаций», мне захотелось взять бритву Оккама и одним решительным движением вырезать из книги понятие «цивилизация» со всеми его модификациями. В самом деле, можно было бы просто говорить о конфессиях, о том, что конфессиональные идентичности в конце XX века стали усиливаться, причем начало этому положило Исламское возрождение. Точно так же Французская революция в конце XVIII в. положила начало усилению национальных идентичностей. «Православная цивилизация», о которой пишет Хантингтон, выглядит довольно смешно, особенно учитывая, что он включает в нее, например, Казахстан, в то же время выделяя в отдельные (и цельные!) цивилизации Латинскую Америку и Африку. Но это в сторону. Итак, я не цивилизационист, поскольку отнюдь не убежден в абсолютности культурно-конфессиональной идентичности. Наконец, я не сторонник гумилевской теории. Вообще, эта теория состоит, как мне представляется, из переименованных категорий тойнбианства, которым новый блеск придан одним-единственным приращением смысла: тем, что вместо культурно-конфессиональной идентичности Гумилев провозглашает главной идентичность этническую, основанную на так называемой «комплементарности», т.е. подсознательном, генетически обусловленном чувстве симпатии или антипатии, на основании которого некое сообщество людей объединяется в этнос и противопоставляет себя другим аналогичным сообществам. (Представления о невесть откуда берущейся пассионарности оставляю за скобками, как «очевидно неочевидные».) Построение более чем умозрительное. Я готов выложить свои аргументы против гумилевской теории, если это потребуется, но покамест поберегу свои силы и твои нервы.

Не будучи ни западником, ни славянофилом, ни цивилизационистом, ни поборником теории Гумилева, я могу с полной уверенностью назвать себя националистом. Разумеется, в первоначальном, западном значении этого слова. Среди тех, кто сегодня пытается каким-то образом определить себя относительно русской нации, мне видится разделение на две группы, которые я для себя – более чем условно! – назвал «националистами» и «патриотами».

«Патриот» – это не столько человек, просто любящий родину, сколько ее защитник. Именно в этом смысле это слово употреблялось, например, американцами во время Войны за независимость. Да и в нашем языке в нынешнем своем виде это понятие оформилось, по всей видимости, под впечатлением от Великой Отечественной. Если говорить предельно общо, то это слово я бы отнес к «парадигме борьбы» (одной из двух первичных политических парадигм, которые я для себя выделяю). «Национализм» же (снова и снова повторяю: в «неиспорченном» смысле слова!) я отношу к «парадигме работы». Это внутреннее чувство, индивидуальное свойство человека, в силу которого он идентифицирует себя с тем или иным длящимся в истории крупным человеческим сообществом, выступающим как единство в отношениях с другими подобными и представляющим из себя отдельную цельную часть человечества, сплоченную общими базовыми ценностями, и субъектом всемирно-исторического процесса (мое личное определение нации, конечно, небесспорное и уж точно несовершенное).

Итак, национализм, по-моему, есть не более чем самоидентификация индивидуума, сама по себе не задающая никакого определенного отношения к окружающему миру, в том числе к людям с другой самоидентификацией, в то время как патриотизм – это самоидентификация, содержащая в себе некий импульс к действию, причем к действию в той или иной степени конфликтному. Патриотизм неразрывно связан с образом врага. Причем враг совсем не обязательно должен быть внешним. «Спасать Отечество» можно и от истинных, а чаще мнимых врагов внутри него самого. Под это определение вполне подходят и наши нынешние «народно-патриотические силы». Поэтому я перестал обижаться, когда мне отказывают в патриотизме.

Консерватор:

Что ж, начнем оппонировать. Но для начала – оговорюсь, лучше уж сейчас, дабы не возникало потом недомолвок и кривотолков. Дело в том, что я - не теоретик. Я не имею ничего против теории, наоборот, всячески ратую за нормальный категориальный аппарат etc. Но я не теоретик по складу ума что ли. И потому очень часто мыслю не идеями и понятиями, а ситуациями, вполне конкретными. Это - ни в коем случае не отказ от переписки, а просто замечание на полях. На будущее.

Что касается мнения о неправильности разделения на «белых», «красных» и «народ», то здесь все не так просто, как может на первый взгляд показаться. Я – давний противники логики какого-нибудь Глеба Успенского, который вослед Некрасову делал из русского народа "ходячие сосуды страдания и скорби". Для меня важно другое - что выстояли, что стержень сохранили. И как раз - по барабану - Сталин, Ленин, Горбачев - всегда было не медом мазано. Но смогли выстоять - не против системы (меня все эти диссиденты не очень интересуют), а против времени, истории и самих себя, против своего собственного подленького и очень далеко загнанного желания написать-таки доносик. И не писали.

Я потому и не согласен с Гумилевым - нет никаких пассионариев. В сущности, история идет совершенно сама по себе, как ей вздумается, так и идет. А уже насколько мы себя достойно в этой истории ведем – только наше дело и наша проблема. А не Сталина.

И потому цивилизации - хотя мне кажется, этот термин слишком размытый - все очень разные. В каждом отдельном случае - свои черты, своя специфика, свои традиции. Я очень не люблю традиционалистов, которые все мешают в одну кучу и говорят - да хоть культ вуду, хоть византийская иконопись - все традиция, все хорошо, все едино. Мало того, что не едино, так еще и не всегда хорошо - в том смысле, что говорить «хорошо-плохо» по этому поводу не представляется мне возможным. Точно так же не представляется мне возможным говорить о ценности, скажем, классической китайской литературы для русской культуры. Сама по себе китайская литература XV века – ценна бесспорно. Но говорить, что для русской культуры – что она, что иконы Рублева – одно и то же, нельзя ни в коем случае. У нас в Новгороде, в Церкви Федора Стратилата есть фрески, Рублевым и Феофаном Греком расписанные. И пусть их мало, кто видит, и мало кто сейчас об этом знает. Не важно. Эти фрески – плоть от плоти культуры, ее составная историческая часть. Тогда, как культ Вуду, хотя и интересен, никакого влияния здесь ни на что ни оказал.

У меня по поводу этого были давние полемики с дугинцами, совершенно зацикленными на «равенстве всего». Я тогда такой придумал ответ им и неоязычникам, отрицающим православие – Азбука была привнесена на русскую почву Кириллом и Мефодием, а все позднейшие модификации делались обществом и культурой на основе уже существующей азбуки. Так что, я просто предлагал им писать «традиционно-по-русски» - то есть, пиктографией славянских племен. Только в таком случае я бы смог признать их отрицание православия. Но, к сожалению, переписку они продолжали вести исключительно по-русски.

Я к чему все это?

К тому, что – как мне кажется – понятие «русскости» нужно начинать с тех времен, когда славянские племена попали в плавильный котел новой государственности. Даже не важно, был Рюрик, не было Рюрика – важно, что несколько десятков разных племен решили создать некую единую общность. И во много именно язык помог им найти точки соприкосновения. Отсюда, кстати, берет начало русский логоцентризм как иногда доходящее до абсурда доверие к печатному слову. Моя бабушка до самой смерти верила в то, что написанное в газете (в любой, причем, газете, даже самой что ни на есть «желтой») – это правда. А уж по телевизору сказанное – истина. А был на дворе – 95-й год. Сам понимаешь…

Такого логоцентризма я не наблюдал, скажем, у знакомых англичан. Там – совершенно иное отношение к слову, более прагматическое, четкое. Про немцев не скажу – не общался. И мне кажется, логоцентризм вкупе с преобладанием интуитивного начала над рационалистичным – это и есть два столпа «русскости».

Что же касается «националистов» и «патриотов», то я могу принять это разделение, хотя оно далеко не исчерпывающее.

Я, например, не могу причислить себя ни к тем, ни к другим. Мне ближе понимание культуры и нации через язык. Я так идентифицирую себя – как носитель русского языка. Ты пишешь «Итак, национализм, по-моему, есть не более чем самоидентификация индивидуума, сама по себе не задающая никакого определенного отношения к окружающему миру, в том числе к людям с другой самоидентификацией» . Не могу согласиться с этим, потому что я как носитель языка, мыслящий согласно определенной языковой модели «запрограммирован» (не подобрать другой термин…) этой моделью на некое определенное отношение к носителям чужих моделей. Условно это проявляется в парадигме «свой-чужой» (очень важная, по-моему, парадигма, я к ней частенько буду прибегать). Всех иностранцев в России до определенного времени не зря называли «немцами» - «немыми», т.е. не умеющими говорить вообще, хотя иностранцы не умели говорить только по-русски. Такая важная вещь – почти полное слияние в сознании людей языка и умения говорить. Это тоже – типично русская черта. И это – уже – определенное отношение к окружающему миру.

То есть определять нацию, опираясь на заведомо «слабую» позицию, позицию «наблюдателя» фактически невозможно. Нации, как и языку, необходимо соучаствовать, сопереживать что ли. Отсюда – определение отношения к миру, а также стиль, голос, темперамент. Не думаю, что стоит искать наиболее простые позиции, примиренческие – это в некотором роде не выход, а точнее – выход, но не туда. Выход в неразличение, которому всякий вольный дух противится. Впрочем, во внешних врагов я, как и ты, не очень сильно верю, и мне частенько отказывают в патриотизме. Я и не обижался никогда на это. На обиженных – воду возят..