17.04.2009 02:35 Вставить в блог Версия для печати

Анжелика Кирджали: Помой смородинку, сынок…

Тема: НИЧТО ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ
«Помой смородинку, сынок, она только-только с огорода».

Это было последнее, что сказала 79-ти летняя бабушка: молодой санитар Скорой помощи пошел мыть ягоду, а когда вернулся, онауже умерла с тем же выражением лица, с каким он ее оставил.

Это - из коллекции последних слов умирающих от сотрудников реанимационной команды. Друзья ссылку подбросили.

Там много всякого разного. Больной, агонизируюещий три дня от инфаркта миокарда, все время держался за обручальное кольцо пальцами другой руки и повторял имя своей жены - "Лариса, Лара, Лариса...".

Девочка 8 лет, которая две недели после операции на печень говорила только два слова: «Хочу домой».

«Если оклемаюсь нормально и сердце прирастет, могу вам с Севера настоящие унты привезти. В унтах, вон, на охоту можно ходить, так что в Москве горя знать не будете. Если отторжения не будет, как у подводника, то можно ко мне будет в гости съездить. У нас там время бывает, когда солнце за горизонт не заходит. Трыньк — туда, трыньк — обратно... В сантиметре от горизонта зависнет — и обратно. Там я вам устрою праздник жизни. На сопки свожу. Так отдохнете у нас на севере, что на юг не захочется. Ладно, посплю, посплю... Я когда посплю, вроде не так тревожно... Аккуратненько с электродами, а то утром проснулся, ничто не бежит... Ну думаю, все... Да это я так, че вам буду расказывать, сами все знаете...»

Во время этого расказа медсестра вводила снотворное, на котором он заснул. Этот больной был усатым жителем Крайнего Севера. Он приехал в Москву с диагнозом "дилатационная кардиомиопатия", у которой есть только один способ лечения — пересадка сердца, после которой мы с ним и дежурили. "Подводник" — это его приятель по отделению, всю жизнь прослуживший на подводной лодке, умерший в период криза отторжения, через месяц после операции. У него были те же показания к пересадке, до которых он себя довел, дав обет "трахнуть 100 баб", сломавшись на 76-ой. 43-х летний пациент не дотянул даже до криза. Он умер через семь или восемь часов от какой-то молниеносной инфекции…

В обычной жизни о смерти не думаешь. Просто иногда с ней сталкиваешься - то бабушка умрет, то дядя, то сосед, то дальний родственник. И странное дело – каким бы ожидаемым и прогнозируемым не было бы событие - она, смерть, всегда неожиданна, осавляет оторопь, опустошение – так, а как же так?...

В моей местами небессмысленной, а местами – бестолковой – жизни была одна ночь, когда я лежала в больнице, доставленная по скорой и была уверена, что не доживу до утра. Нестерпимо болело в боку, дежурная медсестра испуганно смотрела - "я тогда даже не знаю, что вам давать" и бежала консультироваться с дежурным же врачом.

А я осознавала, что в нашей сытой маленькой жизни как неправильно мы все себе представляем.

Удивляться надо не тому, что когда-нибулт мы все умрем, а тому, что вот здесь и сейчас и еще следующую секунду мы все еще живы.

Есть человек - нет человека. Только что дышал, был, метался, чего-то так хотел или не хотел, любил, ненавидел - секунда, вдох-выдох - и уже все. Трамваи едут, попугай сидит в клетке - а всего что билось и горело уже навсегда нету.

Жизнь, которая продожается каждое мгновение и каждую долю секунды – вот это настоящая сенсация и настоящее чудо.

Это не смерть – исключение и трагедия в ткани бытия, а само наше бытие – маленький оазис в безжизненной пустыне.

Мы все удивляемся, что кто-то умер - а надо бы поразиться тому, что это мы еще живем.

Один маленький щелчок – и все становится на свои места.

Смерть воспринимается как что-то необычное и экстраординарное. От нее ждешь – то ли пафоса, то ли прозрения - а она приходит, такая простая и нестерпимо обыденна. Она – не исключение, а правило.

Пожалуй, эта обыденность смерти и есть наш самый большой страх перед ней – что, и это все? Вот так вот просто? Я, весь такой необычный и уникальный я, так совершенно просто и закончусь?

«Мне никогда не забыть, как однажды по вызову наша бригада приехала к пожилому священнику, которого свалил инфаркт, - пишет врач Скорой помощи в дискуссии «Побеждая смерть». - Он лежал на кровати в тёмно-синем подряснике с небольшим крестом в руках. Объективные данные говорили о кардиогенном шоке. Давление крайне низкое. Больной был бледен, с холодным липким потом, сильнейшими болями. При этом внешне не просто спокоен, а АБСОЛЮТНО спокоен и невозмутим.

И в этом спокойствии не было никакой натяжки, никакой фальши. Мало того. Меня поразил первый же заданный им вопрос. Он спросил: «Много вызовов? Вы, наверное, ещё и не обедали?» И обращаясь к своей жене, продолжил: «Маша, собери им что-нибудь покушать». Далее пока мы снимали кардиограмму, вводили наркотики, ставили капельницу, вызывали «на себя» специализированную реанимационную бригаду, он интересовался, где мы живём, долго ли добираемся до работы. Спросил слабым голосом, сколько у нас с фельдшером детей и сколько им лет.

Он беспокоился о нас, интересовался нами, не выказывая и капли страха, пока мы проводили свои манипуляции, пытаясь облегчить его страдания. Он видел наши озабоченные лица, плачущую жену, слышал, как при вызове специализированной бригады звучало слово «инфаркт». Он понимал, что с ним происходит. Я был потрясён таким самообладанием.

Через пять минут его не стало.

Странное, не покидающее до настоящего времени чувство вызвала во мне эта смерть. Потому что чаще всего всё бывает вовсе не так. Страх парализует волю больных. Они думают только о себе и своём состоянии, прислушиваются к изменениям в организме, до последнего вздоха цепляются за малейшую возможность жить. Всё что угодно, но лишь бы жить.

В квартирах, где нет места иконам и крестам, но зато есть плазменная панель во всю стену, где в передней просят надеть целлофановые бахилы, несмотря на тяжёлое состояние больного, вообще, бывает, разыгрываются «истерики последней минуты». Со стонами, метанием по постели, хватанием за руки, заглядыванием в глаза, беспрестанным переспрашиванием о своём положении и его прогнозе с целью поймать во взгляде врача, его голосе, словах хоть какую-то призрачную надежду на чудо исцеления.

Такие больные перед впадением в бессознательное, предагональное состояние просто «измочаливают» родных и окружающих своим страхом. Медики чувствуют себя после такого неудачного исхода обессиленными. Но не потому, что не смогли оказать помощь в полном объёме и спасти пациента. Опустошённость и потерянность испытываешь оттого, что смерть здесь победила человека.

К слову сказать, точно такие же «побеждённые» страхом больные встречаются там, где все стены увешаны иконами, столы завалены религиозной литературой, везде сумеречно мерцают лампады, а больные вместо прописанных врачами лекарств пьют только святую воду, многие литры которой в разной таре можно увидеть повсюду в квартире.

А вот после смерти того священника до сих пор, как ни странно, во мне живёт чувство тихой радости. Там смерть не одержала победу»..