23.11.2008 18:40 Вставить в блог Версия для печати

Егор Холмогоров: Доверчивый консерватор

Тема: ИДЕОЛОГИЯ
Исследователи консерватизма, даже и весьма глубокие, стремятся определить его через понятие сопротивления переменам. Причем таким переменам, которые стремятся внести в жизнь общества другие влиятельные идеологии, например либерализм или социализм — идеологии ориентированные на некую сверхценную идею и определенный общественный идеал.

Рассмотрев научные подходы к консерватизму, мы обнаружим у них общую черту — категорический отказ консерватизму в собственном содержании. Консерватизм рассматривается лишь как способ реагирования на повестку, задаваемую конкурирующими с ним идеологиями. А именно — как движение сопротивления навязываемым переменам.

Далее, консерватизму отказывают в какой-либо рациональности, коль скоро ему приписывается неприятие тех рационалистических и идеократических конструкций, которые выдвигаются его идеологическими конкурентами.

Наконец, в третьих, консерватизму неявно приписывается согласие как с единственно возможной и, якобы, неизбежной, картиной исторических изменений, характерных для Модерна. Консерватор, оказывается, не имеет ничего против поездки из пункта «А» в пункт «B», не предлагает, вместо этого, ехать, хотя бы, в пункт «C». Он всего-навсего просит ехать помедленней и предварительно проверить подушки безопасности, а также послать вперед другую машину — для разведки.

Несомненно, именно такой образ консерватизма и хотели бы иметь его оппоненты, поскольку он позволил бы им, с одной стороны, легко над ним иронизировать, а с другой – подтверждать его авторитетом правильность выбранного направления движения в пункт «B».

Всё то в консервативном движении и в консервативной мысли, что не укладывается в эту картину единым махом из папки «Консерватизм» вытряхивается и перекладывается в другую «Консервативная революция» - с боковым штампиком: «Фашизм. Д.С.П.». Тем самым проблема если не решена, то почти решена. Во всяком случае, из консерватизма убрано его опасное содержание, угроза того, что консерваторы предложат не только другой темп и другой способ передвижения, но и другой пункт назначения.

Между тем, консервативный пафос фашизма присутствует в нем ровно настолько, насколько он есть, например, и у либерализма, столкнувшегося с угрозой коммунистического переворота. По сути же, фашизм, в отличие от уважения к единству формы и материи, присущего консерватизму, проповедует безусловный диктат одинокой формы над стремительно ускользающей материей. Попытку формы захватить материю, добиться послушания или, на худой конец, самоматериализоваться. В этом смысле фашизм есть одна из утопических идеологий, а между консерватизмом и утопией лежит пропасть.

Мы беремся настаивать на том, что консерватизм имеет свое положительное содержание. У него есть своё видение пункта назначения. Ему есть во имя чего восставать против современного мира. Но он категорически чужд попыткам собирать своё содержание из воздуха. Напротив материальность предмета, осуществимость плана, реализм (который не следует путать с приземленностью) являются важнейшими, институциональными чертами консервативной мысли. Однако этот реализм не равен оппортунизму по отношению к якобы единственно верному направлению «Нового времени». Последовательный консерватизм отрицает Модерн столь же последовательно, начиная с самих его оснований.

В чем же специфичность того идейного, политического и философского содержания, которое выражает и утверждает консерватизм? Мы точнее всего установим это, если ответим на вопрос — на каких основаниях и по каким причинам консерватизм оппонирует переменам?

Было бы опасным заблуждением свести охранительный пафос консерватизма к страх у утраты привычного мира, как это часто делается. «Быть консерватором значит предпочитать знакомое неизведанному, опробованное неопробованному, факт загадке, действительное возможному, ограниченное безграничному, близкое далекому, достаток изобилию, просто удобное совершенному, радость сегодняшнего дня блаженству, обещанному где-то в утопическом будущем» , — считает Оукшотт.

Из такой характеристики сам собой встает образ тихого пугливого ретрограда, опасливо обходящего бочком топкое болото будущего. Образ бесконечно далекий от образов действительных консерваторов, которым обычно присущи недюжинная интеллектуальная смелость, умение идти против течения, способность мыслить парадоксами и способность к героическому напряжению. Для человека, который пытается защитить свой достаток от напирающего изобилия, не слишком ли круто?

Консерватор не приемлет перемен не потому, что любит неизменность и неподвижность, а потому, что неконтролируемые перемены отчуждают мир от человека и человека от мира, делают мироздание частично непознаваемым и непригодным для практического существования. Стремительное и внеплановое изменение разрушает наиболее ценное для консерватора качество имеющейся реальности — её познаваемость, освоенность человеком, достигнутый в ней уровень овладения ситуацией. Перемены вырывают нас из своего мира и погружают в мир чужой и отчужденный. Перемены выталкивают человека в тот мир, который сознательно иррационализирован и намеренно непознаваем, в мир, в котором человеку довольно долгое время придется тыкаться как слепому котенку, наугад. И никакая новая свобода, которую на бумажке получает человек эпохи перемен, не стоит утраченной ясности.

Почему всевозможные революционные и футуристические движения так любят апеллировать к молодежи и к «счастью будущих поколений», которым перемены принесут благо и свободу? Да потому, что старшие поколения попросту не смогут дожить до того момента, когда созданный очередной революцией дивный новый мир станет для людей своим, когда в его конструкции проявятся консервативные черты и будет достигнут необходимый уровень свободы. Достигнут именно за счет консервативного освоения перевернутого и перелопаченного социального пространства. Старики до этой новой свободы обычно не доживают, на их горькую долю достается только рабство переменам.

Отрицание консерватизмом перемен, навязываемых идеологическими оппонентами, есть отрицание искусственно вносимой в жизнь человека непознаваемости, неопределенности, а значит и иррациональности (даже если это иррациональность во имя «разума»). А это значит, что высшей ценностью консерватизма является познаваемость, определенность и ясность для человека реальных условий его существования и возможностей деятельности.

Я не случайно подчеркнул слово «реальный». Либерализм тоже претендует на то, чтобы создать абсолютно прозрачные «правила игры», установить их с помощью конституции, общественного договора и верховенства права. Но консерватор, как и всякий здравомыслящий человек, знает, что улицу крайне редко переходят на зеленый свет и, мало того, даже в самых глухих деревнях совсем не обязательно женятся на девственницах. Наличие конституции и строго установленных законов совсем не означает понятности условий нашего существования даже при строгом соблюдении этих законов. Всё самое существенное обычно не записано в конституции. Именно изменение этого существенного может внести сумятицу даже тогда, когда закон не нарушен и тем более тогда, когда он на словах и на деле нарушается (что бывает гораздо чаще).

Высшей ценностью для консерватора является предельно достижимая для человека познаваемость социальной реальности, уверенная ориентация в существующем социальном пространстве. И вполне естественно, что консерватизм всегда привлекал в свои ряды интеллектуалов, поскольку он есть ни что иное, как форма социального и политического интеллектуализма, противостоящего иррационализму, волюнтаризму и утопизму (то есть попытки создания той самой мнимо понятной идеальной среды, не данной нам ни в каком опыте и ощущениях).

Здесь можно совершить ошибку Хантингтона и попытаться отождествить консерватизм с ситуационизмом. То есть принять как аксиому, что любое текущее положение вещей поскольку оно уже познано и изучено – лучше любого другого, которое еще не познано и не изучено. Однако будь это так, консерватизм был бы обыкновенной психологической ригидностью. Между тем для консерватизма характерен и определенный социальный идеал и ясные институциональные предпочтения.

В чем эти предпочтения состоят? Консерватизм предпочитает ясность обычая путанице «закона», если под законом имеется в виду голый легализм, а не истинный Закон, действующий в хорошо устроенном человеческом обществе, где на фундамент устойчивого нравственного сознания и каркас письменных положений поставлены крепкие стены живой этической и правовой практики. А стало быть, консерватор всегда предпочтет институты, основанные на доверии, институтам, основанным на контроле или на обязанности.

Социальный идеал консерватизма ориентирован на доминирование в обществе конкретного человеческого отношения. Он может быть назван патернализмом, он может быть назван цеховой этикой или корпоративизмом, он может получить, в конечном счете, теократическую окраску. Но всегда и всюду в основе консервативного идеала будет лежать отношение «Я и Ты» не переносимое и не редуплицируемое на отношение «Я и Они» или «Я и Оно».

В этом, кстати, парадоксальное расхождение консерватизма с тем западным «trust», которые проповедуют философы типа Фукуямы. Для автора «Конца истории» и «Доверия» именно семейные и патерналистские отношения и являются главным препятствием к доверию. Доверие по Фукуяме – это априорное доверие к чужим, а общества с доверием к «своим» он полупрезрительно называет «обществами с фамилистической организацией и низким уровнем доверия».

Для консерватора ценны только те институты, которые изначально нацелены на формирование доверия как основополагающего социального отношения. Таким институтом, прежде всего, является семья. Собственно, самым простым тестом на истинность или ложность консерватизма того или иного мыслителя или практического деятеля является его отношение к семье. Если он третирует, унижает, ставит под вопрос или сомнение семью, признает лишь её относительную и условную ценность, то он кто угодно, только не консерватор.

Семья является самым близким, самым доверительным из человеческих отношений, даже если дружба с её нерегулярностью и пытается, порой, похитить это место. Ни на каком другом фундаменте, кроме фундамента семьи, общество основано быть не может. Консервативный взгляд на общество всегда будет воспринимать его как более-менее упорядоченную и притертую систему семей.

Другим фундаментальным для консерватизма институтом является собственность. Тот, кто отрицает собственность как принцип, находится вне консервативного консенсуса. Это уважение к собственности вытекает из все того же принципа реалистического интеллектуализма, лежащего в основе консерватизма. Собственность — это то, что познано человеком, то, что понято им, то, что устроено понятным ему способом. Собственность вместе с семьей составляет дом. А это слово ни одного консерватора не оставит равнодушным.

Гилберт Кийт Честертон, один из самых глубоких и тонких консервативных мыслителей писал в своей книге «Что не так с миром»:

«Большинство людей не имеет ни времени, ни способностей для измышления небывалой или абстрактной красоты. Для большинства людей идея художественного творчества может быть выражена лишь идеей не популярной в сегодняшних спорах - идеей собственности.

Средний человек не может вылепить из глины человеческий образ, но он может взять землю и вылепить из неё сад; и хотя он делает это с помощью красной герани и голубого картофеля высаженного в строгие прямые линии, он тоже художник, поскольку он выбирал и отбирал. Средний человек не может написать закат восхитительными красками, но он может выбрать цвета для покраски собственного дома, и хотя он и красит его в розовый горошек - он все же художник, ибо это - его выбор.

Собственность - это искусство демократии. Она значит всего-навсего то, что каждый должен иметь нечто, что будет создано им по своему образу и подобию, как сам он создан по образу и подобию Неба. Но, поскольку человек - не Бог, а только образ и подобие Божие, то его самовыражение должно быть ограничено пределами, иной раз весьма узкими и строгими» .

Отсюда не следует, конечно, что консерватизм становится на почву «священного права неприкосновенной частной собственности», как его пытается навязать либерализм. Прежде всего, для консерватора вполне естественно признавать, что наряду с собственностью частной может существовать и собственность общины, и собственность нации, и она столь же священна и неприкосновенна, как и любая частная собственность.

Далее, в консервативном идеале собственности заложена в качестве неотъемлемой его черты идея ограниченности этой собственности. «Можно услышать разговоры о том, что Ротшильды и Рокфеллеры - защитники собственности. Но очевидно, что они - враги собственности, поскольку они враги её ограничения» — продолжает Честертон. По этой причине истинный консерватизм никогда не сможет вполне примириться с капитализмом — прогрессирующее бесконечное накопление ради накопления вызывающее у либерала восторг перед человеческой ловкостью ужаснет любого консерватора картиной развивающейся как раковая опухоль неопределенности и хаоса. Музыка биржевой спекуляции, в один момент создающая и рушащая состояния, звучит для любого консерватора похоронным маршем по познаваемости собственности.

Для консерватора исключительно важна ценность «общинности» в широком смысле слова, то есть существование определенного круга людей, составляющих жизненный мир человека, систему его реальных, повседневных неформальных связей, определяющих его каждодневное существование. Это может быть мир сельской общины, городского цеха, профессиональной корпорации, союза воинов или союза единомышленников. Мир, где тесность физического нахождения или духовного совместного пребывания устанавливают то чувство близости и взаимной согласованности между людьми, которое только и делает человека действительно человеком, то есть животным «общественным».

Для любого консерватора, взращенного в христианской традиции, важнейшим и существеннейшим институтом доверия является Церковь. Причем задумаемся – какая Церковь? Прежде всего, Церковь данная ему через местную общину с теплом и близостью её отношений, с постоянной взаимопомощью, которая еще в древности вызывала зависть язычников, с её благодатью, передаваемой через тепло причастия и аромат елея.

Католицизму и протестантизму удалось, в значительной мере поставить под вопрос эту атмосферу и именно этим фактом, как справедливо указал некогда А.С. Хомяков, был открыт путь позднейшему восстанию рационализма против разума. Папству удалось превратить церковь в формальный обладающий абстрактным авторитетом институт во главе с непогрешимым ex cathedra (а стало быть — стоящим вне истинного доверия) авторитетом. Протестантизму удалось убить веру в истинность и действительность передаваемой церковью благодати, в тепло связи между Богом и человеком, посеять дурно понятным августинианством и учением о предопределении к спасению и погибели атмосферу глубокого недоверия между человеком и Богом.

«Три голоса громче других слышатся в Европе. «Повинуйтесь и веруйте моим декретам», — это говорит Рим. «Будьте свободны и постарайтесь создать себе какое-нибудь верование», — говорит протестантство. А Церковь взывает к своим чадам: «Возлюбим друг друга, да единомыслием исповемы Отца и Сына и Святаго Духа» — пишет Хомяков, характеризуя три духа в историческом Христианстве. И, спору нет, если не всякий консерватор является православным, то всякий консерватор в рамках своей конфессии тяготеет к Православию.

Консерватору не может не быть присущ патриотизм. «Консерватор-антипатриот» – это «мокрый огонь». Именно здесь, кстати, проходит водораздел между консерватизмом и фашизмом. Фашизм может оглушать вас барабанной дробью шовинистических кричалок, но его эзотерическая доктрина всегда и везде покоится на неприятии своего Отечества, недоверии к своему народу, недовольстве историей «какой Бог её нам дал» .

Истинный фашист, скорее всего, согласится в душе со словами Эмиля Чорана относительно своего отечества: «В Румынии только террор, жестокость и неотступное принуждение смогли бы что-нибудь изменить. Следовало бы арестовать всех румын и избивать их до крови; не вижу иного способа, чтобы наконец заставить столь поверхностный народ творить Историю… Что же я такого сделал, Господи, чтобы мне приходилось вот так вот смывать стыд, которым покрыт этот народ без истории» (стр. 134-135). И вот настроение, которое онтологически чуждо любому консерватору, коль скоро консерватор всегда имеет отечеством Отечество, а не Историю. Хотя и гордится, конечно, если мировая История оказывается не более чем страницей истории его Отечества.

И напротив, пушкинское

Два чувства дивно близки нам -
В них обретает сердце пищу -
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.

как нельзя лучше выражает консервативную философию истории и патриотическую идею. Отечество, как и семья, как и собственность, есть познанное и постигнутое, есть пережитое лично и пропущенное через себя реальное историческое существование. Отечество есть сумма пространства, жизненно освоенного народом, и времени творчески переработанного трудом его поколений.

Несколько сложнее отношения консерватизма с национализмом. Национализм возник из духа мятежа против основанного на доверии патерналистского государства. А с другой стороны — само это государство в своей абсолютной стадии, как блестяще показал Токвиль в «Старом порядке», возникло путем абстрактной рационализации и запутывания действительных жизненных сред и отношений. Консерватор «бёрковского» и «щербатовского» призыва не мог быть ни абсолютистом, ни националистом, коль скоро это означало предать жизнь во имя абстракции и ясность во имя путаницы, своё во имя ничьего.

Однако стадия нации как сообщества мятежников против своего государя и цареубийц была довольно быстро пройдена повсюду в Европе. Новый масштаб государств, новый масштаб социальных отношений и проблем, новый масштаб войн и средств передвижения, все это требовало и нового переживания «своего», нового переживания чувства доверия внутри больших обществ. В новых обществах возникла отмеченная Фердинандом Теннисом трагическая раздвоенность между консервативной общностью -Gemeinschaft и модерным абстрактным обществом - Gesellschaft. И эта раздвоенность, строго говоря, должна была породить неминуемое тотальное отчуждение человека от своего, создать ситуацию тотальной непознаваемости устроенного только «по правилам» мира.

Если этого не произошло, то лишь потому, что совершено было консервативное взятие идеи нации, её содержательный пересмотр в романтическом и патриотическом ключе. Нация конца XIX века почти ничем не напоминает нацию конца XVIII. Её основным смыслом, основной социальной функцией становится поддержание внутри большого общества Gesellschaft отношений типа Gemeinschaft. Если Эрнест Ренан, верный своей либеральной логике назвал нацию «непрерывным плебисцитом», то взятая в консервативном ключе нация — это непрерывное породнение.

Технологичные национальные институты направлены именно на создание между незнакомыми и чужими друг другу людьми атмосферы теплоты и доверия. Атмосфера «изобретения традиций», присущая национализму, не есть политтехнологический ход, как это склонен был подавать Эрик Хобсбаум, а естественная консервативная работа по включению в традицию того, что ею не было охвачено и что представляло своеобразный исторический вызов.

Для автора этих строк высшим выражением красоты в творческом консервативном воображении нации представляется, конечно, монумент Неизвестного Солдата у Кремлевской стены. Да, именно так, не просто европейский «Неизвестный Солдат» (хотя и сам этот символ фантастичен по своей красоте и силе), а именно русский Неизвестный Солдат. Тот, к которому было обращено не «он», а «ты». А ведь нация, каждый представитель которой может обратиться на «ты» к каждому из своих неизвестных солдат в некотором смысле достигла совершенства в своем самораскрытии. Такой национализм из антипода консерватизма превращается в его апофеоз, в дерзновенное превосхождение консерватизмом своих собственных «естественных границ».

Итак, мы назвали несколько безусловных ценностей консерватизма, несколько институциональных форм, в которых консерватор стремится закрепить социальную реальность, чтобы она была построена на истинном доверии, истинном личностном отношении, а значит и реально познаваема. Эти институты – семья, собственность, Церковь, Отечество, и нация, понятая как пробуждение чувства общности в обществе.

Ничего не забыли? Конечно, забыли! Государство. “Самое холодное чудовище из всех холодных чудовищ". Консервативное отношение к государству самый сложный пункт всей консервативной социальной теории и ему следует посвятить отдельное размышление..