22.09.2008 18:45 Вставить в блог Версия для печати

Аркадий Малер: Путь креста

Тема: РЕЛИГИЯ
Публицист Артем Акопян написал на сайте “Новые Хроники” статью “Путь меча”, посвященную анализу современного русского неоязычества, которое он справедливо обличает и как факт, и как искусственную пародию на настоящее язычество до-христианской Руси. Особенно имеет смысл отметить следующие слова автора – “Незадолго до принятия Христианства, была предпринята попытка объединить русских богов в пантеон, однако он не прижился, и религией в классическом понимании русское язычество так и не стало.Что и позволило спустя тысячелетие различным мистификаторам и эзотерикам переработать остатки древних верований, легенд и сказок в своего рода русский нью-эйдж, сказки для взрослых, почитать которые порой забавно, однако совиные глаза г-жи Блаватской внимательно глядят на нас сквозь эти строки. Мистическая романтика Серебряного Века, вкупе с фоменковщиной и головинщиной дали удивительные всходы и на свет явилась дикая каша, в 90-е пребывавшая в головах одиозных персонажей националистической тусовки и бойцов практиковавших некоторые школы русского стиля рукопашного боя, а теперь бурно разросшаяся и встречающаяся в самых неожиданных местах”.

Однако, на мой взгляд, в ходе своих рассуждений автор неожиданно отступает от линии непримиримой критики неоязычества и, в конце концов, находит в нем даже какие-то позитивные черты. Позволю себе процитировать весь финал его статьи – “Язычник всегда воин, а для христианина это лишь одна из профессий. Любой язычник воин, любой стоит на пути меча. Воином не станешь, занимаясь рукопашным боем, стреляя в тире и изучая историю военной техники. Не будьте же глупцами, не выдавайте себя за тех, кем не являетесь. Кстати я ничего не имею против каких-нибудь реконструкторов, которые пытаются восстановить древнюю культуру. И с симпатией отношусь даже к некоторым «родноверам», среди которых встречаются и очень серьезные люди. Любить свою культуру, сохранять и чтить её традиции, возрождать то, что незаслуженно попало под горячую руку во время христианизации – это куда лучше, чем быть равнодушным и холодным атеистом. Но нельзя просто захотеть и стать язычником. Это дается по-другому. Как православный, я оппонирую этим людям, мне очень жаль, что они сознательно отвергают Спасение. Но я уважаю их и их выбор, и их путь. Путь меча.”

Статья Артема Акопяна написана как будто мимоходом, лишь как очередной выстрел политического публициста русской консервативной ориентации по очередному врагу, но при этом видно, что этот объект критики самого автора очень волнует и создается впечатление, что формат статьи и ее риторические приемы не позволили ему сказать нечто большее и довести свою мысль до конца. Это неприятное обстоятельство придает статье эффект, совершенно обратный задуманному. Если, конечно, автор ставил себе целью разоблачение язычества как такового с христианской точки зрения. Так вот, с христианской точки зрения, явление “язычества” – очень и очень серьезно, очень и очень опасно, и не может быть приписано лишь к каким-то детским шалостям и социальным недоразумениям. Разумеется, если под “язычеством” или “неоязычеством” понимать лишь временные подростковые увлечения некоторых наших националистов или просто каких-нибудь реконструкторов, находящих удовольствие лишь в том, чтобы в пригородных лесах устраивать свои спектакли с деревянными мечами и искусственными чучелами, то ничего особо серьезного в этом нет. Но мы знаем, что сегодняшнее “язычество” – явление гораздо более широкое, что “язычниками” себя называют вовсе не только подростки, и далеко не только люди “со странностями”, о чем свидетельствует сам Акопян, приводя пример с главой администрации одного дальневосточного города, искренне верящего в мифологию “Велесовой книги”.

Определение “язычества”

Хочу сразу предупредить, что я вовсе не считаю это, скажем так, “пара-конфессиональное” “язычество” большей опасностью для Православной Церкви и для будущего России, чем многие иные вызовы. Само по себе это искусственное “неоязычество” бывает весьма небезобидным и просто агрессивным, подобно искусственному “неосатанизму”, но его реальное социальное влияние практически ничтожно. Если отбросить все вторичные причины этого ничтожества, то на поверхности останется самая главная – это абсолютная неоднородность “язычества” и как мировоззрения, и как движения. Поскольку никакого единого “язычества” никогда не существовало, так же как никогда не существовало никакого единого русского “язычества”, то все попытки создать на этой зыбкой почве хоть какое-то массовое единство практически обречены на провал. В этом отношении несравнимо более гомогенные явления ислама или буддизма составляют этому “неоязычеству” безусловную конкуренцию и в несравнимо большей степени угрожают христианской идентичности России. Но проблема в том, что явление “язычества” гораздо шире и глубже, чем любые секты идолопоклонников, называемые этим словом, и именно поэтому невнимательное отношение к нему очень опасно для христианской культуры. Здесь я должен сделать очень важное замечание – само понятие “язычества”, возникшее именно среди христиан первых веков, может быть адекватно понятно только в рамках христианского сознания, вне которого оно почти теряет всякий смысл. Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что современное религиоведение пытается максимально избегать этот термин, понимая его “субъективное”, “оценочное” происхождение, а его определение в научном контексте редуцируется к каким-то позитивистским или марксистским идеологемам типа “архаический тип мировоззрения”, свойственный “доклассовой или раннегосударственной стадии” (см. определение, данное в “Новой философской энциклопедии”, т.4., ИФ РАН, 2001) и т. п.

Само изучение феномена “язычества” началось только в конце XVIII- начале XIX века, во-первых, в связи с открытием культур “отсталых народов”, с которыми столкнулись европейцы-колонисты, а во-вторых, в связи с ростом романтической реакции, особенно в Германии, переоткрывающей для себя своё до-христианское прошлое. Всем было ясно только одно, что “язычество” – это не-христианство, и как сами христиане придумали это слово, так и самим христианам пришлось заново определять его содержание, отталкиваясь от самого Христианства. При этом, задача определения любого явления состоит не в том, чтобы найти его случайные внешние признаки и выдать их за целое, как это, на мой взгляд, делает Акопян, определяя “язычество” как “путь меча”, а в том, чтобы найти сущностную основу этого явления, без которого оно просто перестает быть самим собой. Так, например, само Христианство называется не просто по имени своего основателя (как буддизм или магометанство), а по имени Человека, который с точки зрения этой религии является Богом. То есть, если кто-то не считает, что Христос – это Бог, то он уже в принципе не может называться христианином. Именно поэтому первой ересью, для осуждения которой вся Церковь сплотилась в 325 г., было арианство, отрицающее Христа как Бога. Что же касается “язычества”, то этим словом первые христиане-миссионеры называли совокупность всех культов, которые исповедовали “языки” (слав. “языци”), то есть – народы, говорившие на непонятных или чуждых первым христианам языках. Изначально этот термин восходит к древнееврейскому “гой” (גוי‎), где оно означало не более, чем просто “народ”, любой народ. Греческим переводом этого слова было ἔθνος (“этнос”), а латинским – gentilis (“родство”) или paganus (“сельский”). Народ – это объект библейского просвещения, сначала простой еврейский народ, потом эллинские и латинские народы, где, как и везде, наибольшее сопротивление христианизация вызвала именно среди сельского, провинциального населения, склонного к одухотворению природы. Потом эллинская и латинская культура воцерковляются и уже воспринимают другие, “варварские” народы как непросвещенные не только в античном, но и в христианском смысле. Отсюда же неосознанное отождествление “язычников” и “варваров” – людей, пребывающих за пределами греко-римской ойкумены.

При самом общем, первом взгляде на “язычество”, то есть на то, что не является Христианством, первым религиоведам стало ясно, что центральное значение в нем имеет восприятие окружающего мира как живого целого и поклонение ему и его частям, вплоть до полного растворения в них. Отсюда возникли такие определения как “пантеизм” (Дж.Толанд, 1705; Й.Фай, 1709), “фетишизм” (Шарль де Бросс, 1760), “тотемизм” (Дж.Мак-Леннан; 1869 Дж.Леббок, 1870),
“анимизм” (Эдвард Тейлор, 1871), “аниматизм” (Роберт Марретт, 1910 ) и др. В метафизической терминологии наиболее точными коррелятами этих понятий будут “эманационизм” и “манифестационизм”. Если обобщить все эти понятия, то речь идет о том, что онтология “язычества”, в строгом отличие от христианской онтологии, понимает всё существующее бытие как продолжение некоего безличного “божественного начала” или как само это начало. В такой онтологии любой субъект (дух, человек, животное и др.) – это лишь органическая часть этого мира, которая должна следовать своему онтологическому положению, гармонируя со всем космосом. Никакого представления о Личности, об автономии Я, об онтологической свободе и ответственности в таком мире нет, эти понятия получают своё онтологическое обоснование лишь в Христианстве, “взорвавшем” античный языческий мир в первые века своей истории. Поэтому можно прямо сказать, что с христианской точки зрения, в строгом смысле слова, всё, что не Христианство – это и есть “язычество”, а вовсе не только какой-то “путь меча” и не только какой-то “архаический тип мировоззрения”, свойственный “доклассовой стадии”. Предвидя возможные возражения, уточню этот тезис.

С христианской точки зрения, существует только одно истинное религиозное мировоззрение – это само Христианство, что само собой разумеется. Однако об этом факте периодически приходится напоминать людям, считающим себя христианами, но при этом выстраивающими свое мировоззрение так, как будто Христианство – это лишь одна из интересных им религий, дополняющая другие религии, философии и идеологии, а не противоречащая им. Не случайно уже первые две заповеди Ветхого Завета посвящены именно тому, чтобы люди не забывали, в Кого они, собственно, должны верить и Кому они не должны предпочитать других богов и кумиров. Таким образом, от сотворения Адама и до наших дней в мире существует только одно мировоззрение, основанное на креационистской и персоналистической онтологии, выраженное в книгах Ветхого и Нового Заветов, и исповедуемое Вселенской Православной Церковью. Из этого следует, что всё, что не является этим мировоззрением, в большей или меньшей степени остается “язычеством”. Поскольку всё, что не является этим мировоззрением, также является “ересью”, то можно сказать, что “язычество” и “ересь” это коррелятивные понятия. Ведь любая “ересь” – это всегда уклонение от христианской истины, а это уклонение может быть только в одну сторону, в сторону “язычества”, то есть в сторону не-креационизма и им-персонализма. Так как это уклонение бывает очень разным, то мы вынуждены классифицировать все эти “ереси” от наименее уклонившихся до наиболее уклонившихся, но мы всегда должны помнить, что это уклонение именно в “языческую” сторону. Например, все гностики – безусловные “язычники”, поскольку в их онтологии мир не создан “из ничего” Богом-Личностью, а творится из материи и проявляется множество раз множеством разных богов. При этом, Бога Библии гностики либо вообще отрицают как факт, либо понимают его как очередного бога-демиурга из своей мифологии. Поэтому же такое явление гностицизма как маркионизм, противопоставляющий Бога Нового Завета Богу Ветхого Завета – это тоже “язычество”. По этой же причине “язычеством” являются такие религии как индуизм во всех его видах, буддизм, даосизм, синтоизм, зороастризм, то есть всё, что не есть Христианство.

Прецедент “авраамического язычества”

Кто-то может спросить – а как же быть с такими, так называемыми “авраамическими религиями” как иудаизм и ислам, ведь они вроде бы тоже исходят из библейского креационизма? Дело в том, что любая религия, отступающая от Христианства, неизбежно отступает от его сущностных основ – творения мира “из него”, представления о Боге-Личности, не говоря уже о вере в Христа как воплощенного Бога. Конечно, с точки зрения современных иудеев их религия прямо продолжает религию Ветхого Завета., так ведь и с точки зрения мусульман их религия продолжает религию Авраама, Исаака и Иакова. Но не так понимается иудаизм и ислам в Христианстве. В иудаизме и исламе нет того единого института, который бы устанавливал для этих религий всеобщеобязательные правила, как это есть в Христианской Церкви. В иудаизме и исламе есть только свои священные книги, Тора и Коран соответственно, которые каждый авторитетный иудей и мусульманин может по-своему толковать и на основе этих толкований может возникать целое религиозное направление. Никаких всеобщих “догматов” там нет, потому что там нет Соборов, их устанавливающих, а Соборов нет, потому что нет Церкви с ее апостольским преемством и священной иерархией. Поэтому нельзя сказать, что в иудаизме и исламе есть непререкаемое представление о творении мира “из ничего” – всё зависит от конкретного направления в этих религиях, в то время как во всех, абсолютно всех христианских направлениях это представление совершенно безальтернативно. Таким образом, креационизм, идея творения мира Богом-Личностью “из ничего” – это чисто христианское учение. С христианской точки зрения иудаизм – это религия только тех иудеев, которые не приняли Христа, и поэтому основанная на отрицании Христианства. Как новая религия иудаизм оформляется на основе Талмуда, корпуса авторитетных комментариев к Торе, который возникает много позже возникновения Христианской Церкви, только в V веке (!), и он в значительной степени посвящен уточнению нового иудейского мировоззрения в реакцию на христианский вызов. Причем, сам жанр Талмуда – это во многом подражание христианскому Священному Преданию, корпусу писаний Отцов Церкви, комментирующих Священное Писание (кстати, также как неоплатоническое превращение философии Платона в религию – это лишь реакция платоников на вызов Христианства). При этом, на пути дехристианизации библейского мировоззрения, то есть вычитая христианские смыслы из Ветхого Завета, у талмудических иудеев не было иного пути как уклоняться – куда? – в “язычество”. Отсюда возникновение того иудейского мистицизма, который пытается опираться на Библию, но на самом деле лишь воспроизводит общие схемы банального, языческого пантеизма. Ведь даже основа иудейского мистицизма, учение “каббалы”, возникло не раньше IV века от Р.Х., а само это явление бурным цветом расцветает лишь в средневековую эпоху, в тесной взаимосвязи с христианским и исламским мистицизмом. Только в XII веке еврейский ученый-аристотелик Моше бен Маймон (Маймонид) в противовес каббалистам и другим иудейским мистикам, настаивает на том, что Бог сотворил мир “из ничего”. Равным образом и в исламе целый ряд крупных направлений, связанных с суфизмом и неоплатоническим мистицизмом, отрицают творение мира “из ничего”, и эта тема вообще не является для мусульман столь принципиальной. Отрицание креационизма неизбежно связано с отрицанием Бога как Личности, вместо чего Господь понимается как безличное “божественное начало”, из которого происходит существующий мир. Именно такое представление было привнесено в западно-христианскую мистику Нового времени, где возникло учение о “безличной”, “бессознательной”, “безосновательной” сущности Бога (Ungrund), первичной по отношению к Его сознанию, к Его Личности. Это неогностическое учение до сих пор привлекает многих христианских мистиков (можно вспомнить того же Бердяева), которые не понимают, что тем самым они просто уклоняются от Христианства – куда? – конечно же, в “язычество”.

Между прочим, и внутри самого Христианства все догматические споры можно понять как попытку сохранить православную чистоту в противоположность “языческим” влияниям. Если мы возьмем догматически самую близкую к Православию конфессию – католицизм, и обратим внимание на самый главный догматический спор с католицизмом, спор о Самой Святой Троице, то мы увидим, что латинская концепция Filioque отрицается нами именно как крипто-языческая. Ведь сама идея исхождения Святого Духа не только от Отца, но и от Сына, фактически вводит в Святую Троицу сложную иерархическую структуру, где Природа Господа оказывается первичной по отношению к Его Лицам. В католической схеме Господь фактически оказывается, прежде всего, некой безличной Божественной природой, имеющей Три Лица, а не Три Лица, имеющих общую природу. Надо заметить, что этот потенциальный “имперсонализм” католичества породил все остальные лжедогматы и заблуждения Римской церкви, и в еще большей степени проявился в протестантских ересях с их фатализмом и отрицанием свободы воли. Само “Возрождение”, о котором многие современные интеллигенты до сих пор говорят с глуповатым придыханием, было возрождением античного язычества в противовес христианскому Средневековью. Наконец, все возможные детерминистские концепции и идеологии эпохи Модерна и релятивистские установки Постмодерна есть ничто иное как возрождение тех самых “языческих” начал.

Три тезиса Акопяна

Исходя из всего вышесказанного становится ясно, что “язычество” – это слишком серьезное и опасное для Церкви явление, чтобы испытывать к нему хоть какое-то снисхождение. Христианин может и должен снисходить к другим людям, но он не может снисходить к их грехам. Растождествление отдельно взятой человеческой личности и его греха – принципиальное условие христианской этики. Мы можем понять, почему тот или другой человек вдруг пришел к той или иной версии “язычества”, но мы не можем принять этот приход. Точно также как мы можем понять, почему тот или другой христианин из самых лучших побуждений вдруг пытается оправдать “язычество”, но мы не можем принять это оправдание. Поэтому я ни в коем случае не подозреваю самого Артема Акопяна в каких-либо симпатиях к этому явлению, но я просто хочу указать на те принципиальные, краеугольные моменты в его рассуждении, которые превратили критику “язычества” в его потенциальную апологию. При этом, я только потому обращаю внимание на эти моменты, что они очень часто повторяются у других авторов, недооценивающих “языческую” угрозу, и в этом смысле статья Акопяна “Путь меча” представляется весьма показательной.

Из всех ошибочных поворотов в его рассуждении самыми важными и сами распространенными являются три тезиса – во-первых, тезис о культурно-историческом значении “язычества”, во-вторых, тезис о том, что Христианство лишь корректировало существование язычника, в-третьих, тезис о тотальном рационализме язычника в противовес эскапизму и мечтательности христианина.

Первый тезис Акопяна звучит весьма узнаваемо: “Никакому разумному, даже самому закоренелому православному фундаменталисту не может придти в голову ненавидеть древнюю культуру своего народа и древнюю религию предков, да и вообще мировоззрение, которое стало базисом всей человеческой цивилизации”.

Это с какой стати? Любая культура всегда основана на определенной системе ценностей, и в этом смысле любая культура – это не просто набор материальных артефактов, которыми мы можем восхищаться как плодом человеческого творчества, это всегда и определенные ценности, которые выражаются этими артефактами. И если эти ценности нам не нравятся, если они противоречат христианским, то мы имеем право отрицать культуры, основанные на этих ценностях. Так, например, у меня нет никаких сожалений по поводу разрушения культуры древних индейцев Южной Америки, уничтоженной конкистадорами, поскольку эта культура была гипер-языческой, она включала в себя человеческие жертвоприношения, в то время как культура католических конкистадоров мне безусловно ближе. То же самое касается любой другой культуры. Иначе для нас христианские ценности вообще не имеют никакого значения, и мы принимаем Христианство лишь как очередную традицию, наравне с древнеславянской или индейской, как что-то более или менее привлекательное с эстетической точки зрения. Именно так воспринимают христианскую культуру многие “правые” и “консерваторы” как в России, так и на Западе. Для них Христианство – это лишь признак национальной или европейской идентичности, и не более того. Я могу это понять в чисто политическом контексте, но я не могу это понять в мировоззренческом отношении. Потому что Христианство замечательно не тем, оно свойственно Европе или России, а потому, что оно – Истина. Следовательно, любой христианин вполне имеет право “ненавидеть древнюю культуру своего народа и древнюю религию предков”, поскольку эта культура и эта религия основана на антихристианских ценностях, поскольку это – язычество. Так и каждый из нас имеет право не любить свое прошлое, если оно было полно грехов и ошибок. Из этого не следует, что мы отрицаем само это прошлое как факт (это и невозможно) или что мы не любим все это прошлое вместе взятое, но это значит, что мы осуждаем те существенные моменты этого прошлого, которые составляют его картину, его образ в нашем сознании. Вместо этого я часто вижу как многие наши консервативные публицисты, пережившие в молодости “революционные” и “гностические” симпатии, с удовольствием вспоминают об этом времени и как будто сожалеют о том, что его больше нет. Вспоминается знаменитая “Исповедь” Блаженного Августина, который пережил бурную молодость, был манихеем, но он совершенно не романтизирует свое прошлое, а только осуждает его. Ведь наше личное прошлое, равно как прошлое нашей страны, само по себе, как исторический факт, не имеет никакой ценности – это всегда только путь, и это путь либо к Истине, либо ко лжи. Поэтому у нас не может быть никакого предпочтения прошлого, “корней”, “рода”, Самому Христу, прямо указывающему – “Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня” (Мф 10:37)”. Этим словам предшествуют другие – “Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел я принести, но меч, ибо Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее. И враги человеку – домашние его” (Мф 10:34).

Эти слова – приговор любому “язычеству”. Речь не идет о том, чтобы отречься от своих предков как личностей, это было бы нарушением пятой Заповеди, речь идет о том, чтобы не предпочитать их Господу и не наследовать их грехи и заблуждения. Я могу уважать своих родителей, но я не обязан уважать их ошибки. О каких “корнях” может идти речь, если эти “корни” ядовиты? О какой “древности” может идти речь, если эта “древность” – всего лишь отступление от тех изначальных истин, которое еще исповедовали потомки Адама и потомки Ноя? Для сегодняшних “разумных, даже самых закоренелых православных фундаменталистов”, по выражению Акопяна, таким прошлым является, конечно же, не какое-то древнее славянство тысячелетней (!) давности, а совсем недавнее коммунистическое вероисповедование наших отцов и дедов, и заметьте, что требование уважать их заблуждения – из того же репертуара. И это при том, что в отличие от субкультурного “неоязычества” коммунизм до сих пор остается одной из самых популярных квази-религий в современном обществе. В этом смысле “язычество” действительно является “базисом всей человеческой цивилизации”, как считает Акопян, но только одним из двух базисов – наравне с Христианством, и не лучшим, а худшим из них. И если что-то является “базисом” нашей жизни, нашей семьи, нашей страны, нашей культуры, цивилизации, всего человечества, в конце концов, то из этого еще не следует, что это что-то хорошо само по себе. Напомню, что основой основ “всей человеческой цивилизации” был отказ человека от Бога, падение Адама, первородный грех. Следует л из этого, что эта основа была хороша только потому, что она – “основа”?

Второй тезис Акопяна фактически продолжает первый: “Язычник, перешедший в христианство, совершал естественный поступок и не предавал свою веру, он просто корректировал свое существование в соответствии со вновь открывшимися обстоятельствами, полученным Спасением”.

Вообще-то, если такой тезис в принципе имеет право на существование, то только в отношении древних иудеев, для которых пришествие Христа означало Новый Завет, Благую Весть о Воплощении Господа Бога, а также обо всем, что из этого следует. Новый Завет действительно продолжает и раскрывает Ветхий Завет, а не отрицает его, о чем свидетельствуют хотя бы слова Самого Христа: “Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить” (Мф 5:17). Но даже в отношении древнеиудейского сознания Новый Завет был Вызовом, Откровением, Новостью, иначе бы, в конце концов, он был бы легко и безоговорочно принят всем еврейским народом. Апостол Павел говорит: “А мы проповедуем Христа распятого, для Иудеев – соблазн, а для Еллинов – безумие” (1 Кор. 1:23). Тем более это касается язычников, живущих далеко за пределами библейского пространства. Вспомним, что древние русы, восточные славяне, приняли Христианство по инициативе Киевского князя только в 988 году, то есть почти через тысячу лет (!) после триумфального шествия Церкви по Европе. Тысячу лет эти территории были языческими, пока один из князей не решил предпочесть Христианство “древней религии своих предков”. И о какой “коррекции своего существования в соответствии со вновь открывшимися обстоятельствами”, по Акопяну, может идти речь, если для язычника принятие Христианства означало принятие абсолютно новой онтологии и абсолютно новой этики, к которой чисто умозрительным способом могли чуть-чуть приблизиться отдельные представители античной философии, но уж никак не восточнославянские язычники, которые не то что философии, а даже письменности не имели? Зачем девальвировать истинный вызов Христианства, если Сам Господь говорит в конце времен – “се, творю всё новое” (Откр. 21:5)?

Третий тезис Акопяна звучит весьма неожиданно: “Настоящий язычник плоть от плоти этого мира. Ему доступна любовь к нему, в высшем христианском понимании этого слова. Он любит мир и он часть его. Он отдает свою душу, дабы слиться с ним и не ищет пути во вне. Он тотальный рационалист и любой эскапизм и пребывание в мире грез ему противно даже больше чем христианину”.

Прежде всего, здесь нужно определиться – либо язычник по-настоящему любит мир, либо христианин. “Язычество” действительно глубоко заворожено миром и служит “твари вместо Творца” (Рим. 1:25). В христианской терминологии такая завороженность называется “прелестью”, это частое состояние людей, бессознательно и некритически воспринимающих окружающую реальность. Но что значит “любовь к миру”, доступная язычнику, “в высшем христианском смысле этого слова”, о которой говорит Акопян? Вспомним слова апостола Иоанна: “Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей” (1 Ин 2:15). Это очень конкретный и недвусмысленный призыв. После грехопадения Адама и Евы этот мир лежит во грехе, наша природа искажена грехом, а вместе с ней и природа всего мира. “Ибо знаем, что вся тварь совокупно стенает и мучится доныне” (Рим. 8:22). Другой вопрос, что человек все-таки призван к любви, но не любви к безличному миру, а любви к личностям – Богу и человеку, к чему призывают заповеди Самого Христа (Мф 22:37-40). Эта любовь не означает пассивное завороженное созерцание, это активная, деятельная, синергийная любовь личности к личности, способствующая к совершенству и Спасению, а не просто приятному времяпрепровождению. Поэтому языческая любовь и христианская любовь – это два совершенно разных образа любви, у них разные пути и разные цели. Язычник действительно стремится поглотиться с этим миром, а Самого Бога он воспринимает только как безличную природу, с которой надо пассивно слиться и созерцать ее в вечности. Христианин же всегда отдает себе отчет в своей самостоятельности, в своей самотождественности и дистанцированности по отношению ко всему миру, и именно поэтому он обладает свободой и ответственностью, ему неведома задача “слиться с миром”, а православная задача обожения как поглощения Божественной природы ставит своей целью не “растворение в Боге”, а совершенство своей природы и свободное взаимодействие (синергию) с Богом в дальнейшем.

Что же касается оппозиции “языческий рационализм” vs “христианский иррационализм”, во многом навязанной экзистенциалистской философией ХХ века, то она верна не более, чем обратная оппозиция “христианский рационализм” vs. “языческий иррационализм”. В представлении о глубокой взаимосвязанности “языческой” (древнегреческой или древнеиндийской) онтологии и рациональной гносеологии есть один сильный аргумент – это очевидная аналогия между причинно-следственной детерминированностью “языческого” бытия и логической последовательностью силлогических рассуждений. Однако эта аналогия очень поверхностна. Детерминированность “языческого” космоса заключается не в причинно-следственной связи его составляющих, а в непрерывной, континуальной общности их природы, где переход от вещи к вещи важнее, чем сама вещь. Интуиция “индивидуального”, “неделимого”, “автономного” была для “языческого” мира вызовом, взрывающим его изнутри – от примитивного атомизма поздних натурфилософов до введения термина “ипостась” в учении Аристотеля, которым христианские богословы много позже воспользовались для обозначения понятия “личности”. И вот в этом смысле полноценный рационализм гораздо ближе к христианскому мировоззрению – все отрицающие эллинскую ученость христианские авторы (Татиан, Тертуллиан и др.) просто ушли в ересь, а только сознательная рецепция античного интеллектуализма, особенно Аристотеля, позволила христианским мыслителям сформировать систематическое и догматическое богословие как таковое.

Вместе с этим можно обнаружить существенную аналогию между этической категоричностью Христианства и прямолинейностью классической “аристотелевской” логики. Первый закон логики учит о тождестве, второй – о невозможности противоречия, третий – о невозможности исключенного третьего. Христианство полагает человека самотождественной личностью, а Христос говорит: “Но да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого” (Мф. 5:37). Эта категоричность противоречит вечно меняющемуся, текущему “языческому” космосу овидиевских “Метаморфоз” или китайского Дао, где нет ни добра, ни зла, ни истины, ни лжи, и потому торжествуют “законы” так называемой диалектики, которую так воспевают апологеты антихристианских утопий от Гегеля и Маркса до Джентиле и Фукуямы.

Наконец, необходимо подчеркнуть крайне важную вещь для понимания фундаментальной разницы между гносеологическими установками Христианства и “язычества”. Христианство всегда, везде и до конца учит принципиальному трезвомыслию, бодрствованию ума, без которого невозможно познать Истину, в то время как дьявол, “лжец и отец лжи” (Ин 8:44), все время пытается ввести человека в бессознательное состояние. В такое же бессознательное состояние часто вводят различные ритуальные практики “язычества”, где вообще трезвость и ясность считаются лишь очередным инвариантом глобальной иллюзии, подобной индийской “майи”. Это легко объяснимо – в бессознательном состоянии с человеком можно делать почти всё, что угодно, и поэтому многие тоталитарные секты, как религиозные, так и политические, начинают свою пропаганду с отрицания элементарного трезвомыслия, с учения о том, что 2 х 2 = 5 или 6, но никогда 4. Потому что если вы можете доказать человеку, что 2 х 2 = 5, то дальше вы можете доказать ему все, что угодно. В свете всех этих различений становится совершенно непонятна фраза Артема Акопяна про своих знакомых неоязычников: “Выбор язычника был для них сознательный и сделанный от большого ума и больших знаний. Очень древних знаний. Недоступных обычному человеку и передающихся весьма странными путями, о которых мне очень мало известно”…

Я вполне допускаю мысль, что какие-то, весьма образованные люди могут прийти к той или иной версии “язычества” сознательно и ответственно, так ведь у любого заблуждения есть свои пророки и свои интеллектуалы, обеспечивающие его популярность. Правда, здесь нужно точнее определить для себя, что мы вообще называем “умным человеком”. Ведь если ум – это способность приближаться к Истине, то есть к универсально-объективному положению вещей, то любой человек, отвергающий эту объективность, как бы и не совсем “умный”. Хотя есть много авторов, особенно среди политических публицистов, которые вовсе не ставят себе целью открыть и передать подлинную Истину, а лишь пытаются произвести впечатление на публику так называемыми “оригинальными рассуждениями”, за что их тоже считают “умными”. Но меня сейчас интересует другой вопрос – о каких “древних знаниях, недоступных обычному человеку и передающихся весьма странными путями” говорит Акопян? Во-первых, само это утверждение предполагает, что есть некие особые древние знания, которые делают людей язычниками, но не делают христианами. Получается, что язычество имеет более истинное представление о мире, чем Христианство, а следовательно “язычество” вообще истинно. Можно вспомнить как “змей древний” искушал первых людей съесть запретный плод, указывая на то, что после этого “вы будете, как боги, знающие добро и зло” (Быт 3:5), чем апеллировал не только к их гордыне, но еще более к желанию достичь этого знания без всяких внутренних усилий – просто съесть плод и всё. Отсюда же все те “странные пути”, которые предлагает “язычество” для достижения этих “древних знаний”, это всегда некое физическое действие, под влиянием коего должно измениться человеческое сознание, как то – алкогольное опьянение, наркотический экстаз, психогенное исступление, однополое совокупление с “учителем” или с животным, та самая “драка с собакой”, о которой пишет сам Акопян. Это известный репертуар, после которого люди остаются психически и физически искалеченными, думая при этом, что получают какие-то “древние знания”.

Возникает вопрос – зачем же в критике “язычества” переходить вдруг к его апологии? Если я не угадал, то пусть Артем Акопян меня поправит, но я думаю, что здесь имеет место желание примириться со своим противником, а не разоблачить его. Так действуют люди в чисто политическом, сиюминутном контексте, когда ради временной выгоды враждующие стороны находят друг у друга какие-то “положительные стороны”, а на завтра забывают о них. Ради наведения мостов действительно можно искать какие-то общие точки соприкосновения, какую-то общую базу для диалога, которая всегда может найтись, но зачем же друг друга обманывать? Зачем христианину писать о каких-то “древних знаниях” у язычников, если он в них не верит? Наверное, это объясняется определенной неаккуратностью в выражениях, которая часто встречается у регулярно пишущих публицистов, особенно с литературными склонностями. Как говорится, “ради красного словца не пожалеешь ни матери, ни отца” – профессиональный порок литераторов. Но тогда такие литераторы должны быть готовы к тому, что не всем безразлично, что они пишут или, по меньшей мере, не безразлично, о чем они пишут. Оппозиция Христианства и “язычества” для сознательного христианина не может быть безразличной, а само христианское богословие – точная дисциплина. Можно сколько угодно свободно рассуждать на богословские темы в духе доморощенных мистиков Серебряного века, черпать свои представления о Христе из поэзии Блока или прозы Булгакова, но нужно просто отдавать себе отчет в том, что эти рассуждения не соответствуют догматическому православному Христианству, больше ничего.

Но если всмотреться в корень этой проблемы еще глубже, то можно обнаружить крайне популярную точку зрения, к сожалению, распространенную и среди многих, вроде бы осознанных христиан. Артем Акопян пишет: “Просто Православие крепко привязано к земле, может не менее крепко, чем язычество. Путь у нас совершенно разный, а вот ценности очень похожие”…

О “приземленности” Христианства я уже сказал, сейчас важно другое, вот это представление о том, что “путь у нас совершенно разный, а вот ценности очень похожие”… Меня всегда поражало как многие наши “правые”, “консервативные” и “консервативно-революционные” авторы, совершенно справедливо критикуя западный секулярный либерализм за его релятивистскую этику и бездумную “толерастию”, в противовес ему бросались в такой же мультикультуральный релятивизм так называемого “цивилизационного” подхода, обретающего абсолютную степень в постмодернистском нигилизме. Сегодня практически невозможно встретить какого-нибудь “правого”, который бы искренне предлагал миру универсальный проект, основный на ценностях его культуры, его религии, если, конечно, не иметь в виду каких-нибудь американских неоконов, коих именно за это наши “правые” критикуют больше всего. Наши “правые” часто видят своей главной задачей уничтожение западного либерализма и, прежде всего, Америки, ради чего они готовы вступить в союз с кем угодно, слиться в экстазе с любыми варварами и еретиками, не говоря уже о собственных “язычниках”, терпеть в русском городе любые минареты выше колокольни Ивана Великого и даже находить в них нечто привлекательное! Это возможно только тогда, когда бессознательная ненависть к Западу сильнее, чем сознательное приятие ценностей своей культуры, в данном случае Православия. И тогда различия между Православием и любой другой религией становятся совершенно несущественными. Между тем, вряд стоит начинать долгое рассуждение о том, насколько различны христианские и “языческие” ценности. Христианский мир и “языческий” мир абсолютно различны, между ними нет ничего общего, это две разные теологии, разные онтологии, разные антропологии, разные этики. Более правильной была бы фраза “ценности у нас совершенно разные, а вот пути очень похожие”, потому что на одной дороге можно встретить и храм, и капище. Но даже в этом случае качество пути все равно очень разное. Хотя бы настолько, насколько различными могут быть путь Меча и путь Креста.

* * *

Помимо всех возможных богословских аргументов, которые для любого сознательного христианина остаются самыми главными, можно “спуститься” и на чисто политический уровень разговора о том, зачем нам оправдывать или осуждать так называемое “неоязычество”. И вот здесь самое интересное заключается в том, что, в отличие от иных народов, возрождение “своего язычества” для русских не имеет вообще никакого смысла, потому что это “язычество” не имело никакого отношения к формированию национального самосознания Руси. И именно поэтому возрождение “язычества” в России вредно не только с чисто христианской точки зрения, но и с чисто националистических соображений. Христианство дало русским не только путь Спасения, но и вполне земные блага – 1) единую письменность, почему история русского языка и литературы начинается именно с памятников православной истории Руси, а никаких памятников языческой литературы восточных славян просто не существует; 2) единую государственность, потому что только после Крещения Руси киевский князь смог собирать русские земли под единой религиозной идеологией; 3) единое представление о себе как о нации, обладающей своей собственной субъектностью в истории человечества. Православная Византия дала древним русичам все те необходимые культурно-государственные формы существования, которые позволили этому народу почти “с нуля” достичь очень высокого уровня цивилизации на рубеже тысячелетий, к которому иным народам пришлось идти очень долгим путем. И в этом фактическом рождении Руси в христианской купели был и свой колоссальный промысел – это невозможность вернуться к “язычеству” просто потому, что его и не было, просто не было того “язычества”, которое бы определяло русскую национальную идентичность.

Эту, почти уникальную ситуацию русского Христианства показательно сравнить с двумя другими прецедентами в христианской истории – еврейским и греческим. Вряд ли стоит доказывать, что с православной точки зрения нет народов, играющих более масштабные роли в истории человечества, чем евреи, греки и русские. И на первый поверхностный взгляд русские в этой триаде как самый последний из народов, вошедших в историю Церкви, как будто бы лишен неких существенных исторических “привилегий”, которыми обладают первые два. Это было бы именно так, если бы мы смотрели на историю народов все с той же, “языческой” точки зрения. Однако, какими бы преимуществами ни обладала история евреев и греков, именно эти преимущества рискуют в любой момент обратиться в собственную противоположность за счет самого страшного из всех пороков, признанных только в Христианстве – гордыни. Дело в том, что и для евреев, и для греков само явление Христианства может быть воспринято лишь как продолжение своей собственной национальной истории, как своя “национальная собственность”, за счет чего весь смысл Христианства и его всечеловеческое значение чудовищно искажаются. В случае евреев очевидно, что очень многие из них не приняли Христа вовсе не из каких-то особых метафизических соображений (о которых вообще мало кто серьезно задумывается), а просто чтобы не отказываться от ощущения своей национальной исключительности, понятой ими в совершенно языческом ключе. Для многих идея национальной избранности понималась не как идея жертвенности в руках Господних, а лишь как идея земных, совершенно языческих привилегий. И если такие евреи вдруг принимают Христа, но сохраняют столь ложное понимание ветхозаветной религии, то и Новый Завет они будут понимать столь же ложно, усиливая ощущения своего избранничества и порождая комплекс так называемого “иудео-христианства” (в узком, религиозном смысле этого понятия). Именно поэтому в христианском богословии есть представление о том, что неприятие большинством евреев Христианства обернулось своим промыслительным значением, поскольку не позволило всему человечеству воспринимать эту религию как исключительно еврейскую, а самим евреям считать ее своей собственностью. При этом, мы знаем, что как раз одним из принципиальных свидетельств конца времен будет принятие большинством евреев Христа (см. Рим 11:1-27).

Во многом аналогичный казус, только “с обратной стороны”, произошел с греками. Античная греческая культура, породившая уникальную, рафинированную, отвлеченную философию и беспрецедентное для древнего мира понимание ценности человека, было наиболее восприимчиво к Христианству, и поэтому эллинистическая экспансия последних веков до Р.Х. также имела свой промыслительный смысл. Первый народ, восхитившийся мудростью уже Ветхого Завета и предложивший евреям перевести его на свой язык, были греки. Сам Новый Завет написан на греческом языке. Все самые главные тексты православного богословия написаны на греческом. Греческий – язык Вселенских Соборов, это язык Нового Рима, Византии, язык православной экспансии первых веков христианской эры. На этом основании отец Георгий Флоровский вообще считает, что обращение к “эллинизму” необходимо для удержания культурного единства христианской традиции. Но все эти преимущества в любой момент могут породить у грека ощущение своей изначальной исключительности, когда само Христианство воспринимается лишь как продолжение греческой истории, а христианское богословие – лишь как продолжение греческой философии. Эта греко-языческая аберрация восприятия Нового Завета порождает комплекс так называемого “эллино-христианства” (опять же, в узком смысле этого понятия). В этой ситуации библейское Откровение перестает быть чем-то уникальным, привнесенным в античный мир, а становится лишь высшей стадией развития имманентной мысли Афин. И приходится признать, что греческая история не избежала этого соблазна, когда прельщенная своим совершенством Византия после экспансионистского взрыва времен Юстиниана Великого вдруг замкнулась на себе и в этом неподвижном самолюбовании существовала вплоть до своего падения, в то время как латинский Запад не переставал расширять свое влияние. Отсюда и феномен греческого “неоязыческого” ренессанса поздних веков византийской государственности, который и подточил эту государственность изнутри и дал дурной пример аналогичному ренессансу в Италии. Отсюда и то поразительное угасание греческого богословия, которое мы наблюдаем после падения Византии (много ли мы знаем греческих богословов, живущих после 1453 года?). Наконец, именно отсюда та непомерная и совершенно бессмысленная гордыня сегодняшнего Фанара, воспринимающего Православие исключительно как свою собственность и потерявшего всякую политическую адекватность.

Таким образом, “языческие” комплексы самовосприятия у евреев и греков позволяют им относиться к Христианству лишь как к альтернативному выбору своей истории, то для русских здесь нет выбора, русские могут либо быть христианами, либо не быть вообще. У русских нет своей до-христианской идентичности, и в этом отсутствии есть колоссальное преимущество – это полная невозможность для какой-либо гордыни. Потому и идея Третьего Рима осознается русскими не как повод для господства над другими народами, хотя в политическом отношении это совершенно логично, а как чистое служение, делающее этот народ уникальным и открывающее ему перспективы, несравнимые ни с каким прошлым..