RSS Каналы
ЛЕТОПИСИ
ЛИЦА
ОТ РЕДАКЦИИ
АВТОРЫ
ТЕМЫ
ПОИСК
О ПРОЕКТЕ
КОНТАКТЫ
Новые Хроники
16
июля
 
 
 
Лица
 
Дата 02.06.2008 00:00 Вставить в блог Версия для печати

Егор Холмогоров: ТРАДИЦИЯ И ВЗРЫВ

Тема: ИДЕОЛОГИЯ
Среди тех, кто не приемлет основные социальные и метафизические тенденции современного мира, начиная с реформации и Модерна и заканчивая современной глобализацией и постмодерном, исключительно популярна идея консервативной революции. То есть направленного социального изменения, которое волевым образом переломит основные модернистские тенденции и приведет к формированию нового общества, основанного на принципах Традиции.

Насколько обоснована и реалистичная идея такой революции?

Прежде всего, возможен ли вообще подобный метафизический поворот. Скажем, в рамках концепции космических циклов Рене Генона, на которую ориентируется большинство традиционалистов, и, тем более, того первородного учения о вечном возвращении, на котором основаны современные интерпретации, такой поворот представляется невозможным. Каким бы образом человек мог бы повернуть колесо судьбы космоса? Не было ли бы катастрофой, если бы он заставил его вращаться вспять? И, главное, для чего это стоило бы делать? Ведь очевидно, что такой разворот противоречил бы закону бытия, был бы проявлением онтологического несмирения человека.

Во имя личного эгоистического желания жить в здоровом мире традиции «консервативный революционер» восстает против закона мира и пытается изменить не только свою личную судьбу (это полбеды), но и судьбу других людей и мира в целом. Для подобного восстания должны быть веские причины, которые мы бы тщетно искали в традиционалистской метафизике, волей-неволей обреченной на глубокий пессимизм.

Еще более странно выглядит мысль, высказанная, в частности, Юлиусом Эволой, о том, что воин традиции должен быть готов к противостоянию современному миру и сохранению себя для того, чтобы, так сказать, «перескочить» в следующий цикл. Тем самым поворот колеса истории мыслится как социально-историческое событие, не связанное ни с фундаментальным изменением бытия, ни с потрясениями космоса, который, по логике вещей, дойдя до предельной деградации, должен быть уничтожен.

Другими словами, для трагически-языческой космологии традиционализма его социальное и политическое учение слишком персоналистично, слишком высоко ставит идеал спасения человека, человеческой личности, в её здоровой связи с традицией. Однако этот справедливый персонализм переходит в некоторый утопизм, когда допускается возможность социального изменения существующего положения дел сложившегося, очевидно, под воздействием надсоциальных причин.

Неразрешимость этого парадокса, который начинается с радикального пессимизма, а затем переходит к авантюрно-героическому оптимизму лежит печатью рока на всех консервативно-революционных проектах.

Однако даже если мы отвлечемся от метафизики и займемся чистой социологией и политологией, то мы увидим некоторую абсурдность программы консервативной революции по возрождению общества Традиции.

Общество Традиции (не путать с англосаксонским понятием «традиционного», то есть, читай, аграрного общества) основано на нескольких фундаментальных принципах.

Принцип первый — идея прямой и непосредственной связи социума с небом, наличие у социума трансцендентного плана, своеобразной нити или лестницы на небо. Это может осуществляться и в форме грубо-языческой идеи царей-божеств, и в форме утонченно языческой идеи «небесного мандата», и в форме священных империй Осевого Времени, в теократии папского образца или в агиократии образца древнерусского.

Второй принцип, это пронизывающая весь социальный состав идея иерархии и логически вытекающий из нее принцип неравенства. Именно в таком порядке и ни в коем случае не в обратном. Не иерархия является производной от неравенства — это чисто либеральный или марксистский подход, а неравенство является производным от иерархии, то есть от распределенной небом системы служений и даров.

Не ориентированное на эти два принципа движение за восстановление Общества Традиции есть не более чем обман и фальшивка.

Общество Модерна основано на двух принципах не менее четких и определенных и строго противоположных принципам Традиции

Первое — это учение об абсолютной онтологической автономии человеческого существа и об обществе и государстве, как о сочетании автономных человеческих существ. Модерн начинается с провозглашения декартовского принципа «Cogito ergo sum» , факт человеческого бытия обосновывается на факте самосознающего мышления. Некоторые скептики задавали в этой связи вопрос «существую ли я, если я мыслю?», но никто не задал вопроса, который был единственно существен и единственный имел значение — «а я ли мыслю?».

Спору нет, социологическая и гуманитарная критика последних полутора столетий выявила власть над человеческим умом предрассудков и дискурса, социальных условий, которые не позволяют никому мыслить с «чистого листа». Но, при всем том, эта критика касалась исключительно предпосылок и форм мышления, а не самого акта мышления. И целью этой критики было достижение очищения мышления, создания его подлинной беспредпосылочности.

Между тем, нет более нелепого и вредного убеждения, чем уверенность в закрытости человеческого ума, в уверенности, что в нашем разуме нет ничего, кроме нашего разума, в надежде на способности нашего чистого мышления. Человеческий разум открыт к внешнему воздействию не только со стороны других людей, но и со стороны воздушного и небесного миров (язычник, наверное, сказал бы «нижнего и верхнего миров»). Никакого дистиллированного мыслящего «я» не существует, а значит и не существует той социальной или жизненной конструкции, которая может быть составлена из этих «я».

Человеческий ум, человеческое «сознание», есть центр постоянной и непрерывной ментальной борьбы. С одной стороны, оно непрерывно атакуется искушениями, непрерывно склоняется ко злу, с другой, к нему обращены непрерывные призывы благодати. Не надо воспринимать это как метафору, речь идет именно об абсолютно точном, можно сказать химическом описании процесса мышления.

Нет ни одной злой мысли, которая порождена была бы самим человеком, как мыслепорождающее существо человек неспособен на зло, всякое зло предлагается ему искусителем извне, лаборатория греха непрерывно предлагает нам новые образцы. Человеческое зло есть капитуляция разума, соглашающегося принять чужую мысль как свою и капитуляция воли, соглашающейся исполнить враждебный замысел.

Тем самым «автономный человек» — это существо, наивно уверенное в наличии у него мыслей, озабоченное ценностью собственной «личности» и убежденно говорящее о своих пороках: «Да, я таков, и быть другим противоречило бы моей природе». Жалкое зрелище, сотканное из чужой воли, чужого зла и чужих искушений и наивно именующее этот половой коврик «собой».

Совершенно другой тип представляет собой порождаемый традицией homo orans, человек молящийся, человек осведомленный о своей неавтономности ни в онтологическом, ни в гносеологическом смысле, знающий о наличии у него ментальных врагов и уверенный в существовании и невидимых, но сильных друзей. Закоренелый язычник может заблуждаться либо в верном понимании природы этих друзей (считая их богами), либо принимая врага за друга, становясь игрушкой в руках забавляющихся бесов, но он в любом случае бесконечно далек от гносеологического самодовольства декартовского человека, он постоянно обращен к другому миру с просьбой о поддержке. В то же время общество модерна породило новый тип, тип даже и «христианина», не верящего ни в бесов, ни в святых, считающего первых метафорой, а вторых — давно умершими хорошими людьми, молитву же – способом приятно побеседовать с «товарищем Богом» и привести в порядок «собственные» мысли.

Совершенно свободный от непрерывной ментальной борьбы он, однако, постоянно погружен в борьбу социальную, классовую, национальную, политическую и идеологическую. У «декартовского человека» великое множество врагов, разного рода нехороших людей, которые ему препятствуют, которые с ним несогласны и которых он обязан напряженно ненавидеть. Его ненависть к ним вполне обоснована, поскольку они, в его представлении, такие же «декартовские люди», то есть сами из себя породили всё, что ему так в них не нравится. Именно поэтому декартовский человек не может понять, что такое любовь к врагам, как их можно прощать и как допустимо о них молиться.

Человек Традиции, обычно, точно знает своего главного врага и понимает, что этот враг не человек. Человек является для него врагом техническим. Иногда этого технического врага можно и нужно уничтожить, как нужно уничтожить, без всяких разъяснительных бесед, зомби… Но надо понимать, что с уничтожением врага проблема не решена. Надо победить тот дух, который вел врага, надо, если возможно, освободить и самого врага от этого духа. В некоторых же случаях, когда речь идет о спровоцированной истинными врагами искусственной вражде, надо суметь освободиться от этой вражды и её духа. Однако такое примирение не имеет ничего общего с духом примиренчества, оно есть победный ход в напряженной невидимой брани.

Такова подлинная противоположность современного общества и общества Традиции применительно к человеку. Противоположность закрытого от высшего мира «открытого общества» и открытого Небу общества «закрытого».

Второй существенной чертой модерна является эгалитаризм, противостоящий традиционному иерархизму. Именно иерархизму, а не неравенству. Очень сложно найти какое-либо из обществ модерна, которое не признавало бы того или иного существенного неравенства. Однако это неравенство принимает в сознании модерна характер функционального, то есть приобретенного теми или иными сложившимися историческими условиями

Основные принципы современной теории социального неравенства были сформулированы в начале прошлого века итальянским социологом Вилфредо Парето в его теории элит. Спору нет, существует и более радикальный подход чем у Парето, подход тотального эгалитаризма, такого, как у либерала Джона Ролза, считавшего, что общество должно быть устроено так, чтобы те, кто более талантлив и имеют уже от рождения больше шансов, работали к выгоде тех, кто менее талантлив, что не только богатый должен компенсировать недостатки бедного, но и умный человек должен «компенсировать» свой ум глупому. Но нам интересней именно теория Парето, которая была воспринята носителями консервативного подхода к проблеме неравенства, легла в основу, в частности, фашистских теорий элиты. И может казаться, в этом смысле, наиболее «консервативно революционной».

Элита для Парето – это те, кто добивается высших результатов в какой-либо области человеческой жизни – не столь важно в какой – будь это зарабатывание денег, воровство, политическая власть или политическая проституция. Будучи экономическим статистиком, Парето выставляет тем, кто достиг тех или иных результатов в какой-либо области оценки по десятибалльной шкале. Тому, кто заработал миллион, он выставляет 10 баллов, тому, кто нажил несколько тысяч – 6, а тому, кто оказался в приюте для нищих – 0. Знаменитым любовницам властителей, оказавшим влияние на политику (Аспазии, мадам Помпадур, мадам Ментенон), выставляется 8-9 балов, а проституткам, которые за мелкую плату удовлетворяют себе подобных – 0. И так далее. Вслед за ироничным циником Макиавелли Парето считает, что «хороший человек это не профессия». Поэтому если он подрядился быть вором, но украсть не может, то мы выставляем ему 0, несмотря на все моральные достоинства.

Парето не случайно употребляет термин элита — этимология этого слова идет от латинского «отбирать», «отборный». Элита — это отборные люди, добившиеся в чем-либо успеха. «Может быть аристократия святых или аристократия разбойников, аристократия ученых, аристократия преступников…». В духе своего времени, Парето опирается на концепции социал-дарвинизма, то есть переноса биологического принципа естественного отбора в политику (впрочем, сам Дарвин перенес принцип выживания сильнейшего на биологию из социологии, так что все просто вернулось на круги своя).

Парето фиксирует наличие в любом обществе не одной, а двух элит. Первая элита — правящая элита, правящий класс не только занимающий высшие места по квалификации, но и реально обладающий влиянием на принятие решений, имеющий возможность править. Вторая элита — не правящая, контрэлита, люди, обладающие всеми способностями, чтобы править, но к принятию решений не допущенные. Парето фактически исключает возможность того, что правящая элита может держаться сколько-нибудь долго, не имея необходимых элитарных качеств.

«История – это кладбище аристократий» - чеканит звонкий афоризм Парето. «Феномен новых элит, которые в силу непрестанной циркуляции поднимаются из низших слоев общества в высшие слои, всесторонне раскрываются, затем приходят в упадок, исчезают и рассеиваются, есть один из главных феноменов в истории».

Как мы видим, Парето понимает элиту в эгалитаристском ключе – это люди, выдвинувшиеся как лучшие в той или иной области. Проявив недюжинные качества, они возвышаются над толпой, а как только их энергия ослабевает, история тут же поглощает и хоронит их. Им нужно быстро бежать, чтобы оставаться на месте, а чтобы продвинуться – бежать еще быстрее.

Такой подход к элите разделяет большая часть идеологий и социальных учений Модерна. Хотя кое-где, как в марксизме-ленинизме теория элит и маскируется под учение об «авангарде рабочего класса» или грамшианскую доктрину гегемонии. Консервативно революционные концепции же говорят о потребности в «новой аристократии» со всей ясностью и вдохновляемые этими концепциями практики авторитарных или фашистских государств претендовали на создание элиты и проводили эксперименты наподобие школы в замке Бад-Тёльц.

Абсурдность этих экспериментов с точки зрения Традиции состоит в самой уверенности в возможности создать элиту. В странном евгеническом предположении, что элита поддается селекции. Фактически, здесь речь идет о торжестве социального и биологического эволюционизма, как представления о возникновении высших функций и состояний путем усложенения низших. Однако этот эволюционизм тем более нелеп, что дарвинизм в нем скрещен с ламаркизмом, то есть концепция естественного отбора, создающего новый «вид» - элиту, скрещивается с концепцией упражнения и неупражнения органов. Мол, социальная элита, даже будучи селекционирована, должна непрерывно упражнять свои ценные для общества функции, иначе она немедленно отправится на «кладбище аристократий».

Ничего общего с исторической реальностью эта схема не имеет. История это не кладбище аристократий, а напротив – кладбище контрэлит, которым, раз за разом, не удается сдвинуть исторические аристократии с места, несмотря на полную нефункциональность последних. Степень обновляемости высших слоев в любом здоровом обществе значительно ниже, нежели чисто техническая потребность в таком обновлении. Лишь в редчайшие и выглядящие довольно искусственно эпохи «аристократия заслуг» берет перевес над аристократией привычки. И если при этой косности и формальной несправедливости аристократического «неравенства» общества стремятся раз за разом его воспроизвести, значит мы упускаем в понимании аристократий, элит и высших классов нечто очень важное.

Взгляд из Традиции сразу объяснит нам что именно «не так» в функционально-эгалитаристской концепции. Аристократии возникают не для того, чтобы «служить» обществу, а для того, чтобы его формировать. Любое общество не заканчивается аристократией в результате эволюционного усложнения, а начинается с аристократии как со своего ядра. И, в зависимости от того, как устроено это ядро и как оно формирует общество вокруг себя, и выстраиваются те или иные социальные функции.

Структура аристократий, в свернутом виде, содержит социальный геном — соотношение интеллектуального, воинского и денежного начал, образ идеального человека, его физический, умственный и духовный образец. Фактически именно в аристократии зашифрованы все значимые социальные функции общества – из нее они разворачиваются и в неё собираются.

Однако «геномная» метафора так же удалила бы нас от истинного понимания социального неравенства. Аристократия — это, прежде всего, круг призванных сакральной реальностью, к которой обращена жизнь данного конкретного общества – нации, государства или иного сообщества. Традиционная аристократия – это аристократия, которая последовательно осуществляет в жизнь принцип иерархии, то есть социального строения не от низшего к высшему, а от высшего к низшему. Не масса выдвигает лучших, а лучшие выдвигают из своей среды вождя, как то учит любая эгалитаристская концепция будь то демократическая, коммунистическая или фашистская, а напротив – лучший, или очень ограниченное множество лучших призывают к служению избранных, а избранные формируют и структурируют массу, которая, лишь будучи таким образом структурирована, приобретает право именоваться «народом» и мыслить о себе, что составляет государство.

Трудно назвать то общество Традиции, которое не было бы организованно согласно этому принципу. Но наиболее последовательное и совершенное его осуществление мы видим в Христианстве, которое, будучи больше чем обществом, организовано, однако, в наибольшем соответствии с истинным принципом социальной организации. Христианское общество собрано вокруг единого главы – Христа, призвавшего изначально к Себе первую «аристократию» - апостолов, и последовательно пополняющего её в ходе церковной истории новыми членами – «равноапостольными». Именно апостолы полагают основу аристократическому началу христианства – идее «апостольского преемства», которым обладает весь епископат. И апостолы же, одновременно, создают своей проповедью и народ христианский – Церковь.

Лишь после того, как эта формула осуществлена и возникает триада Глава-призванные-народ, включается и «обратный ход» социальной самоорганизации. Народ выдвигает из своей среды людей достойных апостольской благодати. В формальной иерархии это епископат (который, впрочем, совсем не связан обязательной связью с идеей народного избрания), в неформальной – это старчество, это святые во всем многообразии их служений. Однако и в этом случае «демократизм» является лишь подспорьем осуществлению истинно аристократического идеала – епископ получает свою благодатную власть от нескольких обладателей апостольского преемства. Святой же только потому свят, старец только потому исполняет свое пророческое служение, что Господь призывает Своей благодатью на это служение и выступает источником всякой святости.

Церковь являет собой истинное и совершенное общество Традиции, созданное чудесным событием Боговоплощения. Однако и земные сообщества, исторические нации, государства и империи, имеют в той или иной степени сакральное (или, напротив, демоническое, происхождение), призваны к служению тем или иным духовным началом, которое либо выбирает начальствующего, либо определенный круг основателей, отмеченных печатью небесного призвания. Лишь те общества, иерархия которых организована сверху вниз и лишь возобновляется, поновляется до некоторой степени (и то не абсолютной) снизу вверх, могут претендовать на звание обществ Традиции.

И здесь мы видим коренную ошибку большинства консервативно-революционных идей, в их рафинированном или, напротив, упрощенном авторитарном или тоталитарно-фашистском исполнении. Констатируя утрату Традиции, консервативная революция пытается получить возобновление этой традиции не порывая с принесенным Модерном эгалитаризмом. Она признает основным актором социального созидания «массу», пытаясь тем или иным способом побудить её «для её же пользы» породить из своей среды вождя и аристократию «лучших». Она пытается «селекционировать» фюрера и тот или иной тоталитарный орден.

Отсюда усиленый, напряженный, несколько искусственный «героизм» фашистского стиля, его стремление по ницшеански «жить рискуя» и отношение к человеку как к тому, что «должно преодолеть». Сама постановка вопроса о «преодолении» человека выдает восприятие пути героя как движения «снизу – вверх», как восхождения, если так можно выразиться – карьеры. «Карьера сверхчеловека» - звучит смешно, в мире ницшеанского эгалитаризма это было почти реальностью…

Вполне закономерно, что претендовавшие на создание такой «аристократии снизу» политические течения, и, прежде всего, германский социализм, проиграли в соревновании систем русскому коммунизму. Проиграли именно потому, что коммунистическая система, как это ни парадоксально, не имела ничего общего с идеей порождения аристократии массой. Коммунисты очень рано ввели систему номенклатуры во главе которой стоял «генеральный секретарь», то есть верховный распорядитель кадров (ведь «кадры решают всё»). Может быть в несколько пародийном и секуляризованном ключе (точнее, обращаясь к логике Генона, «количественном» ключе), сталинизм, после истребления революционных выдвиженцев, воспроизвел традиционную конструкцию элиты, формируемой сверху, а не снизу. Элиты, в которой героическое начало, хотя и находило достойное место (вспомним Чкалова, Папанина, маршалов Победы), но не уничтожало иерархического.

«Консервативная революция» была задавлена, с одной стороны, бизнес-эгалитаризмом западных демократий, а с другой стороны – материалистической иерархией коммунизма. И задавлена была вполне закономерно, поплатившись за попытку преодолеть эгалитаризм не отказываясь от эгалитаризма. Любая современная попытка уйти от демократии завязывается на поиск новой аристократии и методов её «выращивания», а затем разменивается на попытки уговорить массу эту аристократию признать, подчиниться ей как «творческому», «героическому» или функционально полезному началу.

Масса в ограниченной степени готова прислушаться к этим призывам и подчиниться новым вождям, готова, до определенного момента, участвовать в селекционной работе. Но требует за это своей очень суровой платы – успеха, причем успеха, прежде всего, в формате «хлеба и зрелищ». Не получив требуемого, она отправляет очередную эгалитарную аристократию на кладбище – «персть еси и в землю отыдеши» или, говоря грубее, «я тебя породил – я тебя и убью». Перерезать волосок может лишь тот, кто его подвесил, и, если подвешивает масса, то она же и казнит и милует.


(Окончание следует)


Обсуждение (высказываний: 41)   

Статьи на тему:
Facebook считает, что FEMEN пропагандируют проституцию
Новая методология. Демократия и региональные выборы
Раскавычить русский народ
Утопия "Традиции" и реальность Христианства
Идеологический институционализм
Однополая свадебная лихорадка в Нью-Йорке

Русский Обозреватель: Globoscope.ru:
Сирийская группировка освободила русского блогера-путешественника, захваченного три года назад
В Казани разберут национальные конфликты и профилактику экстремизма
Как я баллотировал Онотоле
Зачем нам этот Brexit?
Загнанных пуделей пристреливают, не правда ли?
В Турции арестовали 11 россиян, подозреваемых в организации теракта в Стамбуле
  Этот опасный новый мир
Два-талибана-два





 


Опрос

Когда Россия выйдет из кризиса?
До конца 2015-го
В первой половине 2016-го
Во второй половине 2016-го
В 2017-м или позднее

Лучшие материалы
Наталья Андросенко:
Что они хотят, то они и построят
Егор Холмогоров:
«Мельница». Введение в миф
Ссылки
МаркетГид
Rambler's Top100
 
 
Copyright © 2006—2019 «Новые Хроники»