15.05.2008 00:00 Вставить в блог Версия для печати

Александр Елисеев: Порядок. Неравенство. Братство

Тема: ИДЕОЛОГИЯ
Разделение политических сил на левых и правых является одной из самых запутанных проблем политологии. Часто можно услышать и прочитать о том, что оно весьма относительно и даже устарело. Главный вопрос здесь – кого считать правыми. Ведь к ним себя могут относить и либералы, монархисты, и фашисты. Попробуй здесь разберись.

А разбираться надо, иначе можно легко потерять ориентацию в пространстве актуальной политики, где под одними и теми же словами очень часто скрываются самые разные смыслы. Итак, попробуем немного поразмыслить над право-левым дуализмом.

1. Примат политики

Для начала определимся с тем, что ставить во главу угла – политику или экономику. Как представляется, первенство нужно отдать именно политике. Решающее слово именно за ней. Конечно, тут можно долго спорить, и у сторонников экономического детерминизма найдется множество аргументов. Но давать развернутую аргументацию за или против сейчас было бы не уместно – это тема отдельного разговора. Хотя можно, пожалуй, указать на такой вот факт – политически сильные образования всегда побеждали образования политически слабые – даже если те были гораздо более преуспевающими в области экономики. Так, политически монолитная Монгольская империя наголову разгромила раздробленную Русь, хотя последняя намного превосходила ее по уровню развития экономики.

Но, повторюсь, подробно разрабатывать эту тему в данном случае действительно не стоит. Поэтому можно ограничиться декларацией о том, что примат политики здесь утверждается с точки зрения традиционализма, которого и я и придерживаюсь.

Исторически разделение на левых и правых возникло как раз по вопросу политики. На первом этапе Великой Французской революции депутаты Учредительного собрания занимали места в зависимости от своих взглядов на государственное устройство. Справа располагались парламентарии, выступающие за сильную и даже абсолютную королевскую власть, слева – представители, утверждающие необходимость демократического контроля над монархом. Поэтому будет вполне обосновано предположить такой критерий разделения – по отношению к власти и государственности. Правый - это сторонник автократии, самодержавия, а левый – симпатизант демократии, народовластия.

Тогда получается, что к левым нужно отнести не только социал-демократов и коммунистов, но и либералов, причем даже и «консервативных» (типа американских республиканцев). Более того, именно либералы и являются настоящими левыми, поскольку именно они самым решительным образом рвут с Традицией (рвут на деле, тогда как на словах часто сохраняют приверженность некоторым традиционным ценностям). В политике ими утверждается коллективизм, тогда как в области экономики – индивидуализм, основанный на сакрализации частной собственности. В мире Традиции все было иначе - в политике преобладал индивидуализм монарха. А его отсвет падал и на военно-политическую знать, аристократию, для которой был характерен индивидуалистический «культ чести».

В то же время в экономике господствовал своеобразный коллективизм – общины и феодального владения. Последнее было, так или иначе, условным, ибо обуславливалось служением монарху. Прямо или косвенно, но главное богатство традиционной цивилизации – земля – считалось принадлежащим Богу и государю, все остальные рассматривались как пользователи. И все были обязаны подчиняться государству, образуя служилый коллектив. Так, в Московской Руси к земле были прикреплены и дворяне, и крестьяне. (Прикрепление к личности владельца произошло лишь при Петре I) Конечно, экономический индивидуализм все равно присутствовал, сильно разъедая организм традиционных государств. Но все равно, до буржуазных революций, он был в подчиненном положении.

2. Левые против левых

Иначе обстоит дело с левыми радикалами. Сам левый радикализм (социализм, коммунизм) возник как реакция на либерализм. Определенные круги западной интеллигенции обратили внимание на непоследовательность либералов, которые, по их мнению, предали забвению пресловутые «свободу, равенство и братство». Критики слева призвали наполнить эту триаду не только политическим, но и социальным смыслом, сделать ее тотальной. Возникло самое настоящее «отрицание отрицания», которое неизбежно ведет к восстановлению того, что было до первого отрицания. В борьбе с изначальными левыми (либералами) вторичные левые (социалисты) были вынуждены хоть как-то, но брать традиционные, докапиталистические технологии. В частности, они взяли на вооружение общинность, создав на ее базе учение коммунизма. Собственно говоря, слово «коммуна» так и переводится – «община».

В принципе, коммунизм, даже и марксов, весьма близок к традиционализму. Я бы даже рискнул провести параллели между Карлом Марксом и Рене Геноном – настолько они очевидны. И тот, и другой исходили из наличия некоего примордиального (изначального) идеального сообщества, которое было утеряно в ходе исторического развертывания. Только Генон апеллировал к мифологическому «золотому веку», а Маркс – к некоему «первобытному коммунизму», не знавшему ни частной собственности, ни капитала, ни государства. Вот этот самый первобытный (изначальный) строй Маркс и хотел возродить – естественно, на высочайшем технико-экономическом уровне. Причем, что характерно, несмотря на все различие в «идеологии», и Маркс, и Генон были едины во взгляде на характер исторического движения. Обоим казалось, что она движется линейно. Только вот, для Маркса это было движение «вверх», а для Генона – вниз. Но все равно, закончится оно должно было достижением некоего идеала: потерянного золотого века в новом цикле или утраченного коммунизма - в новой формации.

Итак, в экономике крайне левые, коммунисты были и являются до известной степени правыми, традиционалистами. Но их продвижение к традиционализму сдерживалось политической составляющей коммунизма, которая была левой, либеральной. Коммунисты всегда хранили верность демократии, хотя и считали ее всего лишь этапом на пути к бесклассовому и безгосударственному обществу. Однако же, этот этап представлялся им важным и необходимым. При этом они и здесь отличались некоторой правизной, категорически отказываясь признавать демократию вообще, чистую демократию. Демократия, по мнению коммунистов, может иметь только классовый характер. Более того, она ничуть не противоречит диктатуре. Речь идет всего лишь о том, в чьих интересах осуществляется демократия и диктатура. (Наиболее развернута эта точка зрения изложена в работе Владимира Ленина «Пролетарская революция и ренегат Каутский»). И это было очень серьезным ударом по политической мифологии либерализма, который навязывал и навязывает симулякр «всеобщей демократии».

Но, будучи левыми, коммунисты относили общинные технологии более к экономике, а в политике всегда декларировали верность демократии. Кроме того, у социалистов левая политика всегда искажала их «правую» экономику, внося в нее эгалитаризм. Сталин пытался внести в «социалистическую демократию» элементы вождизма, однако коммунистическая партия, верная своему политическому коллективизму, похоронила сталинизм на XX съезде, провозгласившем возврат к «ленинским нормам партийной жизни». По сути, в стране утвердилась коллегиальная диктатура партийной олигархии, которая только прикрывалась демократическими лозунгами. (Точно также действует и буржуазная олигархия Запада.) От всего вождизма было оставлено лишь неумеренное воспевание лидера. Партократии оно нужно было для того, чтобы в случае политического провала свалить все на одного лидера.

3. Соблазн эгалитаризма

С правыми произошло примерно тоже, что и с крайне левыми, с коммунистами. Они также сделали призрачной границу между политикой и экономикой. Только в отличие от левых, правые заполнили обе сферы индивидуализмом. Уже в начале XX века они так сформулировали свой идеал – вождя (монарх) во главе страны, капиталист (разумеется, национальный) во главе предприятия. Некоторые даже представили предпринимателя как своего рода маленького монарха или вождя. Такой точки зрения придерживался, например, русский консервативный мыслитель Л. А. Тихомиров. Но она же была присуща и нацистам, которые рассматривали предпринимателей в качестве «фюреров производства», управляющих «дружиной» - служащими и рабочими. Однако же «военизация» и «политизация» буржуазии при Гитлере ни к чему не привела. Скорее, наоборот, Германия тогда обуржуазилась настолько, что сломя голову бросилась воевать со всем миром, вожделея новых земель, богатств и батраков. Это ее и погубило. (В России же большинство крайне правых поддержало хуторскую реформу П. А. Столыпина, надеясь, что она создаст из общинников класс «маленьких помещиков», уважительно относящихся к дворянской собственности. На самом же деле «столыпинский» хуторянин стремительно превращался в «маленького буржуа», с вожделением поглядывающего на помещичьи земли).

В конце концов, индивидуализм довел правых до плачевного состояния. Ныне они представляют собой небольшие, порой даже микроскопические группировки, которые, тем не менее, в обязательном порядке имеют своего «вождя». Исключение составляют политические партии, примирившиеся с демократией – такие, как Национальный фронт Ле Пена или Австрийская партия свободы Йорга Хайдера. Они чрезвычайно близки к либералам, которые эффективно разводят политику и экономику, культивируя коллективизм в первом случае и индивидуализм во втором. Однако и эти силы, по большему счету, периферийны – до власти им очень далеко. И какое-то усиление на этом пути возможно лишь при перемещении на «правый» фланг либерализма. Подобным образом поступил Джанфранко Фини, некогда бывший одним из лидеров праворадикального Итальянского социального движения. В 90-е годы он создал праволиберальный «Национальный альянс», который ныне поглощен еще более либеральной партией Сильвио Берлускони. Тем не менее, к власти Фини приблизился – ценой полной сдачи правых позиций. (В то же время крайне левые движения носят намного более массовый характер. И это связано с тем, что коммунисты ставят во главу угла именно коллективизм).

Показательно, что правые и крайне левые поражены одной и той же болезнью, имя которой – эгалитаризм. Их мировоззрение отличается четко выраженной однородностью, лишенной сущностных разделений и противоречий.

Безусловно, на словах правые выступают за цветущую сложность, за иерархию. Многие из них даже говорят о сословности. Но все это перечеркивается эгалитаризмом политико-экономического дискурса. В самых сущностных моментах, в вопросах соотношения политики и экономики, правые демонстрируют такой же эгалитаризм, как и левые. В результате и те, и другие находятся в глухом идейно-политическом тупике.

И выход из него только один – радикальная ревизия подхода к политике и экономике. Левым необходимо отказаться от демократического коллективизма, а правым - от экономического индивидуализма. Тогда-то и станет возможным сближения этих двух сил, пытающихся сопротивляться либерализму, давно уже завоевавшему монополию на политику. Конечно, различия всегда сохраняться – левые будут склоняться к коллективизму более, чем правые – и, наоборот. Но это не страшно. Полное единообразие неосуществимо, да и не нужно..