RSS Каналы
ЛЕТОПИСИ
ЛИЦА
ОТ РЕДАКЦИИ
АВТОРЫ
ТЕМЫ
ПОИСК
О ПРОЕКТЕ
КОНТАКТЫ
Новые Хроники
25
апреля
 
 
 
От редакции
 
Дата 17.08.2012 11:39 Вставить в блог Версия для печати

Свидетельство Павла Орозия, или еще о Римском мире

Тема: ИСТОРИЯ
Автор: Егор Холмогоров
Меня тут за мой текст о Римской Империи.
обвинили в том, что я "оправдываю Карфаген", "разрушаю сакральное противопоставление Рима и Вавилона", "очерняю Рим" и тем самым, о ужас, "подрываю основы Российской Империи".

В свое защищение могу сказать, что осуждение разрушения Карфагена - это старая, добрая _римская_ традиция - Сципион Назика, Саллюстий, Веллей Патеркул, Луций Анней Флор.

Мало того, у святых отцов наряду с одобрением Римского порядка как катехона содержится и осуждение римских завоеваний и римского властолюбия, горя и ужаса, принесенных римлянами народам. И Христианство видится им не как "дополнение" Римской Империи, а как исцеление той язвы, которую она из себя представляла. Блаженный Августин придерживался именно такой точки зрения. А его ученик Павел Орозий, чья "История против язычников" была главным источником по всемирной истории для всего латиноязычного мира средневековья, именно к сообщению о разрушения Карфагена приурочивает размышления, которые удивительно перекликаются с моими. Настолько перекликаются, что меня можно было бы обвинить в плагиате, если бы не тот факт, что я читал только первые книги Орозия (первый том его трехтомника вышедшего у нас и до этого места дойти не успел). А если бы успел, то возможно мне можно было и не писать свой текст, а просто сделать выписку...

Был же Карфаген разрушен до последнего камня, истертого в прах, спустя семьсот лет как был основан. Все множество пленных за исключением немногих из знати было продано в рабство. Итак, на четвертый год после своего начала Третья Пуническая война была окончена.
Однако мне, сколь бы усердно ни искавшему, все же человеку далеко не проницательному, абсолютно нигде не открылось то основание для Третьей Пунической войны, каковое таил в себе Карфаген, чтобы, по праву, было решено его разрушить, и еще более меня смущает то, что если бы так же, как и в предыдущих войнах, очевидная причина и негодование воспламенили бы [ярость римлян] против усиливающегося Карфагена, то не было бы нужды в обсуждении [его участи].
Но ведь в то время как одни римляне ради неизменной безмятежности Рима выступали за то, чтобы разрушить Карфаген, другие же ради сохранения навеки римской доблести, каковую они могли бы подпитывать, постоянно наблюдая за соперничающим [с Римом] городом, дабы римская мощь, постоянно укрепляемая в войнах, не обратилась из-за беззаботности и покоя в томную вялость, считали, что Карфаген должен быть сохранен невредимым: я нахожу причину, рожденную не обидой на карфагенян, вызывающих раздражение, но переменчивым нравом впадавших в праздность римлян. Если это было так, то почему свое притупление и свою ржавчину, которой они покрылись снаружи и от которой разрушались изнутри, вменяют в вину христианским временам те, кто почти шестьсот лет назад, как если бы заранее увидели, что с ними произойдет, и, испугавшись, уничтожили Карфаген, тот великий [точильный] камень, придававший им блеск и остроту.
Итак, я завершу этот том, чтобы, ударяя слишком сильно по ржавчине, на время уничтожая ее, не получить излишнюю шероховатость там, где я не смог добиться нужной остроты. Впрочем, я бы вовсе не испугался встреченной шероховатости, если бы узрел надежду на остроту, лежащую глубже.
Кн. 4. гл. 23

Я знаю, что многие после этой череды событий могут встревожиться, видя, как римские победы возрастают на крови многих народов и государств. Впрочем, если они как следует посмотрят, то [и в самом деле] обнаружат, что победы те принесли больше вреда, нежели пользы. Ибо не следует считать незначительными столь многие войны: войны с рабами, союзнические и гражданские войны, войны с беглыми рабами – не принесшие абсолютно никаких результатов, но породившие великие несчастья.
Но я не обращаю внимания на это, пусть они думают, будто бы все происходило таким образом, как бы им хотелось видеть; я подозреваю, что они тогда скажут: «Что может быть счастливее тех времен, в которые постоянно происходили триумфы, часто достигались победы, стяжалась богатая добыча, проходили пышные процессии, когда впереди колесниц шествовали великие цари и длинной вереницей плелись побежденные племена?» Им я кратко отвечу, что и сами они имеют обыкновение ссылаться на времена, и мы начали разговор по поводу тех же самых времен, времен, которые, как известно, не принадлежат лишь одному Городу, но общие для всего мира.
Так вот, чем счастливее оказывается Рим, тем более несчастным кажется все, что лежит за стенами Рима.
Какова же должна быть цена той капли многострадального благополучия, каковой оказывается счастье одного города в море несчастья, в котором тонул весь мир?
Или, если те времена считаются благополучными на том основании, что возрастали силы одного лишь государства, почему бы тогда не счесть несчастнейшими те времена, в которые среди жалкого опустошения пали могущественнейшие царства многочисленных и хорошо организованных народов?

Неужели что-то другое [кроме несчастий] виделось Карфагену, когда после ста двадцати лет, в течение которых он, то ужасаясь от напастей войн, то содрогаясь от условий мира, менял, то поднимая мятеж, то покоряясь, мир на войну, а войну на мир, и когда, наконец, после того как несчастные граждане в крайнем отчаяньи бросились в огонь, весь город стал единым костром? Ему и теперь, ничтожному своим положением, лишенному стен, больно слышать о том, что было.
Пусть выразит свое мнение Испания: после того как на протяжении двухсот лет она повсюду орошала собственной кровью земли свои и не могла ни изгнать, ни вытерпеть ненасытного врага, несущего горе от дома к дому, после того как в самых разных городах и местах люди, обескровленные войнами, истощенные от голода в ходе осад, когда уже потеряли жен и детей своих, в поисках лекарства от несчастий перерезали себе горло, позорным образом бросаясь друг на друга в поисках смерти, – что она тогда думала о своих временах?
В конце концов, пусть скажет сама Италия: почему в течение четырехсот лет она всюду силами своими противостояла, противодействовала, противилась римлянам, если римское благополучие не несло ей несчастья и если всеобщему благу не мешало то, что римляне станут хозяевами положения? Я не спрашиваю о бесчисленных народах различных племен, долгое время независимых, потом в ходе войн побежденных, уведенных с родины, проданных в рабство, разбросанных [по свету] неволей, я не спрашиваю, что они предпочли бы для себя, что думали о римлянах, как оценили бы времена. Я не спрашиваю о царях, обладавших огромными богатствами, великой силой, огромной славой, долгое время могущественных, в какой-то момент плененных, закованных, как рабы, в цепи, проведенных под игом, шествовавших впереди колесницы [триумфатора], умерщвленных в темнице: спрашивать их мнение столь же глупо, сколь жестоко не чувствовать их боли.
Кн. 5. Гл. 1


Интересно, что дальше Орозий, однако, дает настоящий панегирик Римскому миру своего времени. Но это панегирик Риму Христианскому, в которому единство веры и единство правопорядка исцеляют те кровоточащие раны, которые были нанесены мечом.Взгляд Орозия, впрочем, слишком оптимистичен - он забывает и об ужасах римских гражданских войн и междуусобиц, которые были едва ли не разрушительней завоеваний, да и нашествие готов и прочих ему пока видится в слишком розовом свете - ну взяли готы раз Рим - и будет. Он еще не знает, что вскорее цивилизация к которой он принадлежит, на столетия погрузится во тьму немоты и жестокости из которой христиане выйдут уже не одним римским народом, но многими народами и все с трудом вернется на доримские круги своя.

Но этот прекрасный панегирик Христианскому Риму действительно изящен и точен - он показывает ровно то хорошее, что все-таки с собою принес Рим - универсальное Христианство и универсальное право, но... только после критики кровавой жестокости, грабежа и насилия над народами, которая дана перед этим. Очень мудрый и взвешенный взгляд, далекий от милитаристского упоения кровью.

Давайте же, говорю я, поразмышляем о нас самих и об образе нашей жизни, в котором мы находим покой. Предки наши вели войны; утомленные войнами, они, добиваясь мира, предлагали выплату дани: дань оказывается ценой мира. Мы стали платить дань, чтобы не страдать от войн, и благодаря этому мы поселились и живем в гавани, к которой бежали в конце концов предки, спасаясь от бурь несчастий.
Итак, нахожу ли я наши времена счастливыми? Несомненно, мы, которые беспрерывно наслаждаемся тем, что выбрали наконец наши предки, полагаем, что наши времена счастливее тех, прошедших. Ибо недуг войн, которым были истощены наши предки, нам неведом. Мы рождаемся и старимся в том покое, который предки чуть вкусили после правления Августа и рождества Христова; то, что для предков было необходимой платой за неволю, для нас – добровольное пожертвование за защиту, и различие между прошедшими временами и настоящими таково: тех, кого прежде Рим ради удовлетворения неги своей оттеснял мечом от наших [границ], теперь во благо общего государства он сам объединяет с нами. Если же кто-то скажет, что римляне были для наших предков более сносными врагами, нежели сейчас готы для нас, то пусть он услышит и уразумеет, насколько иначе ему видится действительность в сравнении с тем, что происходит вокруг него самого.
Прежде, когда войны бушевали по всему миру, всякая провинция жила со своими правителями, по своим законам и по своим обычаям, и не было общности отношений, когда вступали в борьбу разные интересы; что же наконец привело к единству вольные варварские племена, которых, соблюдавших священные культы, разобщала сама религия?
Если же кто, принужденный тогда суровостью несчастий, побежденный, оставлял врагу родину, в какое неведомое место он, не известный [никому], мог идти? Какой народ, врага в общем-то, молить? Кому мог доверить себя при первой встрече, ни общностью имени не влекомый, ни схожестью закона не притягиваемый, ни единством религии не успокаиваемый? Разве недостаточно примеров дает нечестивейший Бусирис, в Египте приносивший в жертву несчастным образом попавших к нему чужеземцев, или кровожаднейшие для путешественников берега Дианы Таврической,хотя еще более безжалостные своими священнодействиями, или Фракия со своим Полиместором, оскверненная злодеяниями по отношению к ближайшим соседям? И чтобы не показалось, что я застрял в глубокой древности, [скажу, что] свидетелем [расправ с чужеземцами] является Рим, когда был убит Помпей, свидетель и Египет с Птолемеем-убийцей.
Для меня же, бросившегося в бегство при первых признаках бури, дабы найти убежище в тихом месте, всюду моя родина, всюду мой закон и религия моя. Африка приняла меня теперь с той же охотой, с какой верой в безопасность я пристал к ее берегам; теперь, я говорю, меня встретила неизменным миром, единым законом и приняла в лоно собственное та самая Африка, о которой некогда было сказано и сказано справедливо:
Что тут за люди живут, коль ступить на песок не дают нам?
Что за варварский край, если нравы он терпит такие?
Нам, угрожая войной, сойти запрещают на берег!
теперь по собственной воле для приюта союзников религии своей и мира своего распахнула со страстным радушием лоно свое и по своей воле приглашает усталых, чтобы согрелись они.
Ширь востока, бескрайность севера, безбрежность юга, обширнейшие и безопаснейшие земли больших островов являются обителью права моего и имени, ибо я, римлянин и христианин, прихожу к христианам и римлянам. Я не боюсь богов принимающего меня хозяина, я не боюсь, что религия его принесет смерть мне, я не знаю такого места, где бы и обитателю его было бы позволено совершать все, что вздумается, и прибывшему чужеземцу не было бы позволено получить то, что подобает, где бы право хозяина не было моим правом; ибо всеми почитается и всем внушает благоговейный страх единый Бог, Который во времена, в которые Сам захотел явить Себя, установил это единство власти; повсюду господствуют те самые законы, которые были даны единым Богом; в какое бы место я незнакомцем ни прибыл, я не боюсь там, словно беззащитный человек, подвергнуться внезапному насилию. Я, как сказал, римлянин среди римлян, христианин среди христиан, человек среди людей, молю государство о законах, совесть о религии, природу о единстве. Я временно наслаждаюсь всей землей, как родиной, поскольку той истинной родины, той, которую я люблю, вообще нет на земле. Я ничего не оставил там, где ничего не любил, и имею все, когда со мной Тот, Кого я почитаю, и это прежде всего потому, что Он есть у всех: Тот, Кто не только делает меня для всех известным, но и близким, и не покидает меня, если я терплю нужду, ибо Ему принадлежит земля и все блага ее, которые, как Он предписал, общие для всех. Это и есть блага наших времен, которых вовсе не имели предки: ни безмятежности настоящего, ни надежды на грядущее, ни убежища общего, – и потому они вели беспрестанные войны, иначе бы, лишенные возможности свободно поменять местожительство, оставаясь в жилищах своих, они или несчастным образом были бы уничтожены, или же порабощены. Это откроется еще более ясно и станет еще более очевидным, когда по порядку будут раскрыты деяния древних.
Кн. 5. Гл. 1-2



Обсуждение (высказываний: 1)   

Статьи на тему:
Ленинград/ Санкт-Петербург 1941/2012
Мне жаль великия жены...
В кладе Нарышкиных обнаружены уникальные вещи
Санкт-Петербург. 14 декабря. 1825/2012
Нетипичный взгляд на Великую Отечественную войну
Некрополис

Русский Обозреватель: Newland.ru:
Сирийская группировка освободила русского блогера-путешественника, захваченного три года назад
В Казани разберут национальные конфликты и профилактику экстремизма
Как я баллотировал Онотоле
Зачем нам этот Brexit?
Загнанных пуделей пристреливают, не правда ли?
В Турции арестовали 11 россиян, подозреваемых в организации теракта в Стамбуле
 






 


Опрос

Когда Россия выйдет из кризиса?
До конца 2015-го
В первой половине 2016-го
Во второй половине 2016-го
В 2017-м или позднее

Лучшие материалы
Наталья Андросенко:
Что они хотят, то они и построят
Егор Холмогоров:
«Мельница». Введение в миф
Ссылки
МаркетГид
Rambler's Top100
 
 
Copyright © 2006—2018 «Новые Хроники»